Солотчинские были
Шрифт:
На следующий день к дому, где жил Архипов, подъехал крестьянин на телеге, нагруженной дровами. На возу сидел и мальчик лет десяти.
— Получай дрова, хозяин, — сказал приехавший вышедшему из ворот Архипову. — От Прасковьи привет тебе.
— Спасибо. Желаю ей всего доброго и жду к себе.
Дмитрий Петрович, муж Прасковьи, быстро разгрузил дрова во дворе, а от денег отказался, напомнив при этом о ботинках, которые он будет носить не иначе как по праздникам.
Работая над портретом, Архипов не знал, что Прасковья Петровна была в положении и находилась на последнем месяце беременности. 5 сентября она родила четвертого сына. Назвали его Алексеем. На шестой день после родов Прасковья решила пойти к Архипову.
— Я ждал тебя, — встретил он ее словами. — Не болела ли ты? Все босиком ходила да босиком.
— Нет, не болела. Я только сына родила.
— Ты шутишь, Прасковья! Как можно? Это удивительно! И ты уже на ногах? Ну и молодец!
Он провел ее в комнату, усадил за стол и долго расспрашивал о семье. Узнав, что у нее в доме лампа плохая и корыто пришло в негодность, он обещал ей, уезжая в Москву, оставить и то и другое.
Вера Матвеевна собрала узелок гостинцев для детей Прасковьи Петровны.
Они расстались.
История старого дома
История домов бывает подчас интереснее человеческой жизни. Дома долговечнее людей и бывают свидетелями нескольких людских поколений.
Обычно и двери, и окна, и ворота дома оставались закрытыми, казались погруженными в воспоминания о далеком и недавнем прошлом.
Сюда шли и шли люди: отдыхающие и туристы, пионеры и октябрята — все, кому случалось побывать в Солотче.
Какова же история этого дома, привлекавшего к себе сердца и мысли многих людей?
Усадьба в конце прошлого века принадлежала академику граверу Ивану Петровичу Пожалостину, выходцу из крестьян села Еголдаева Рязанской губернии. Вся его сознательная жизнь была неразрывно связана с Солотчей, куда он еще подростком был определен на должность помощника волостного писаря.
Здесь, увлеченный живописью и рисованием, канцелярист принялся писать портреты. Своим мастерством он удивил возглавлявшего артель иконописцев старика Люхина и возмутил помощника окружного начальника Органова, взяточника и самодура. Этот «наставник» жестоко избил молодого художника, крича при этом:
— Вот тебе живопись! Вот тебе живопись! Всю морду расковыряю!
Было пареньку в то время семнадцать с половиной лет, а через два года он испытал вторую экзекуцию все за ту же неуемную страсть к искусству.
Желая «образумить» парня, волостной голова заставил Ваню жениться на своей родственнице Фросе, оказавшейся, к счастью, преданной подругой жизни, терпеливой, доброй и великодушной. Однако, женившись, писарь не только не оставил искусство, но и под влиянием нового друга Н. Е. Ефимова стал готовить себя к поступлению в Академию художеств.
При стечении счастливых обстоятельств оба писаря — Пожалостин и Ефимов — были приняты в академию. Узнав об этом, пьяный тесть, как позднее вспоминал Пожалостин, «схватил меня за волосы и стал трепать да волочить, приговаривая:
— Женился, так не бросай жены!
Мы с женой бежали из дому и провели ночь в волостном правлении». Затем Фрося проводила мужа до Рязани, откуда он уехал в далекий Петербург на долгие годы. Но зато в летние каникулы и в любое другое время Иван Петрович рвался к семье, в родную Солотчу.
Пожалостин поступил в класс профессора Федора Ивановича Иордана и по успехам оказался одним из первых в академии. Он получил несколько серебряных и две золотые медали, и профессор не мог нахвалиться своим талантливым учеником. Желая успокоить жену Ивана Петровича и смягчить боль разлуки, Федор Иванович писал ей в 1864 году:
«…Я, как профессор Вашего мужа, долгом поставляю уведомить Вас, что я горжусь в приобретении столь достойного молодого человека, который поведением, неусыпным старанием и успехами сделает честь Вашему дому и месту, которое дало ему жизнь. От души советую Вам без ропота переносить Вашу разлуку…»
Ефросинья Алексеевна с высоким достоинством любящей женщины выдержала все испытания своей нелегкой судьбы.
В 1871 году Пожалостин получил звание академика, ездил за границу, работал в должности профессора гравирования в Академии художеств в Петербурге, наконец, под старость, вышел в отставку и опять поселился в Солотче…
Мне очень хотелось узнать, не помнит ли кто-либо из местных жителей Пожалостина? Кто позднее жил в усадьбе? Какова судьба гравюр Пожалостина?
Жителей Солотчи, помнивших И. П. Пожалостина, оказалось несколько, но их воспоминания были очень скудны.
— Он сидмя сидел за гравировальной доской, Пожалостин-то, — говорил один старожил. — Из дома выходил редко. Помню, степенный был мужчина, представительный, с большой бородой, строгий… Жил он тихо, достойно, уважали его…
И все. Но, к счастью, одна старая женщина адресовала меня к Агриппине Ивановне Докелиной, которая, по ее словам, знала семью Пожалостина.
Я встретил Агриппину Ивановну около дома Пожалостина. Она только что вышла из сада на улицу со связкой ключей в руках.
— Вы ко мне?
— Да, к вам, — и я объяснил цель своего визита.
— Вот беда: день от дня я себя все хуже чувствую, а ко мне идут и идут, и старые и малые, и в одиночку, и отряд за отрядом, все им расскажи, все им покажи…
Но, поворчав, Агриппина Ивановна открыла ворота и повела меня в сад. Она с трудом передвигала ноги и часто отдыхала. Я любовался запущенным старым большим садом, потемневшими добротными постройками и слушал неторопливую речь хранительницы усадьбы:
— В конце прошлого века, когда я еще ребенком была, будто сейчас вижу, как этот дом строился. Бревна и широкие доски везли на подводах… Сам Пожалостин строительством руководил.
Был он рослым, с темной бородой, красивый. Любил порядок во всем… Дом что дворец получился (рядом-то дома низенькие и простенькие), а вот, видите, сарай, амбары, кладовые всякие. Не забыл и баньку построить, колодец вырыть, а для отдыха — беседку в саду… Сам Иван Петрович добрый был: беднякам помогал, больных лечил…