Чтение онлайн

Тетя повела бровью. Но и только.

— Все началось из-за нас, — с трудом выдавила подруга, — точнее мистера Клифера и Николса.

Я все еще цеплялась взглядом за пудинг, словно он мог признаться в слабости характера вместо меня. Мне кажется, я бы солгала тете. Но откровение Сибил сделало невозможным мое позорное спасение. Пришлось собираться с духом и пересказывать все, что произошло. Ну, почти все. Я смалодушничала, так и не объяснив, почему вдруг Дамьян взъелся на молодого Ливингтона, и тетя решила, что это его очередная забава — унизить достойного человека. Сибил могла бы возразить ей, поскольку, несомненно, поняла причину его ничтожной мести, но промолчала.

Уже через час тетя Гризельда чеканила семимильным шагом, держа курс к дому Ливингтонов, а мы, как послушные мопсы на коротком поводке, резво семенили следом.

На нас поглядывали со всех сторон. Не с осуждением, нет, но с каким-то сорочьим любопытством Готовые ловить на лету наши слова, взгляды, жесты и среди всего бесполезного выискать то сомнительное, что непременно вызовет жгучий интерес у соседских кумушек, и передать это им в самом лучшем виде.

— Вот и до вас очередь дошла, ласточки мои! — проскрипела тетя, едва шевеля губами. — Улыбайтесь! И смените, в конце концов, эти постные мины. А то подумают, что я вас все утро мариновала! Тогда уж толков точно не избежать.

— Их и так не избежать, — ввернула я, как можно шире растягивая губы и прикидывая, сколько времени нам еще добираться до коттеджа Ливингтонов, — так ведь и челюсть вывихнуть можно!

Душевная чуткость тетушки была далеко не соразмерна ее монументальной величавости и боевому пылу. Однако сегодня ее чуткость не знала границ и была поистине неистощима. Вследствие чего, тетя решила, что интересоваться состоянием здоровья джентльмена, поколоченного покрепче тренировочной куклы, — это не та тема разговора, которую прилично затрагивать «с порога», поскольку она требует особого подхода и исключительной деликатности.

Поэтому, в качестве достойного повода к визиту мы выбрали любимицу Ливингтонов — лопоухую таксу Марго, недавно разродившуюся, на радость хозяевам, тремя здоровыми щенками.

Как оказалось, мы были далеко не единственными, кто возжелал в это утро полюбоваться на приплод докторской любимицы. Столько щедрого внимания, скольким одарили ее в первый же визитный час в этот день, собака не испытала и за всю жизнь.

— Больше всего ей, бедняжке, досталось, конечно же, от миссис Додд, — озабочено сказала хозяйка. — Дадли пробыла здесь дольше всех и буквально закидала нас вопросами о малютках. Скажу честно, ее настойчивая забота только обеспокоила нашу Марго.

— О, тогда мы не задержимся! А то еще навредим вашей пси…собаке, — высказалась тетя, враждебно поглядывая на новоиспеченную семейку. Она совершенно не переносила маленьких собачек и их визгливого тявканья. Однако, чтобы доставить удовольствие миссис Ливингтон, вместе с нами склонилась над корзиной, где в шерстяном одеяле копошились крошечные лысые комочки, а гордая мамаша устало развалилась, открыв лоснящееся брюхо со взбухшими сосцами. От корзины несло смешанным запахом молока и мокрой шерсти.

— Вряд ли сегодня у нее выдастся хоть одна свободная минутка! — лукаво заметила хозяйка.

На что тетя Гризельда с умным видом воскликнула:

— Ни единой! Щенки — это чрезвычайно волнующее событие!

В гостиной нас встретил доктор Ливингтон, который на время утренних визитов закрыл свой рабочий кабинет и принимал любопытствующих гостей с растерянной улыбкой и сползшими на нос круглыми очками. После того, как мы разместились в рядок на диване, он уверил нас, что новорожденные чувствуют себя хорошо и могут похвастаться отменным аппетитом.

Счастливое прибавление в докторской семье мы обсуждали минут десять, после чего тетя Гризельда, решив, что достаточно потратила время на «достойный повод», не мудрствуя спросила:

— А как здоровье вашего сына? Мы слышали, он попал в неприятное положение на празднике.

В первый момент и доктор, и его жена оторопело глядели на бестактную гостью, с тугими оборотами соображая, правильно ли они разобрали слова. Но вдруг мужчина расхохотался, демонстрируя крупные зубы под щеточкой усов. Напряжение, застывшее в ровных спинах и стиснутых пальцах, отпустило.

— Ну, Гризельда, вы даете! Ваша прямота выше всяких похвал!

— Что вы, и мне пришлось вильнуть.

— Да, но другие так и не осмелились задать этот вопрос, хотя приходили только ради него. А наша собачонка интересовала их не больше, чем десятая жена китайского императора!

— Неужели и Дадли Додд ушла ни с чем! — оживилась тетя.

— Абсолютно! — кивнул доктор, поправляя очки.

— Ха, генерал сдает! — брякнула тетушка, торжествующе сверкнув бусинками глаз.

В следующий момент дверь в гостиную отворилась, и вошел Николс. Конечно же, мое неопытное в таких делах воображение рисовало приблизительную картину того, во что может превратиться здоровое розовое лицо, когда по нему пройдутся с десяток тяжеловесных кулаков, но действительность превзошла даже самые смелые фантазии.

В вошедшем в комнату существе признать молодого Ливингтона можно было только по родству его тощей фигуры с колокольной вышкой. Лицо же его не поддавалось узнаванию и походило на обожаемый старушкой Финифет мясной деликатес, который она с сочным причмокиванием именовала «печеночной кровянкой» и готовила только на Рождество и Пасху. Яство это было крайне мудрёное, так как требовало более семи видов печени, каждой по фунту, распаренной гречихи, гусиных желудков, порубленного бараньего жира, костного мозга, свиной крови и промытых кишок для наполнения прокрученной смесью. Взбухшая на жире и мозгах колбаса разжигала аппетит только у самых голодных гурманов, но неизменно поражала богатой цветовой гаммой — от иссиня-черных и лилово-красных до мучнисто-серых тонов. Мой крепкий организм не мог укорить себя в слабости при виде любимой кровянки Финифет, но от взгляда на разукрашенное столь искусно лицо Николса мне подурнело.

Те же позывы, видимо, охватили и Сибил, так как она зажала рот и нос ладонью, а над побелевшими пальцами круглые глаза оповещали нас о ее бедственном положении.

— Силы небесные!!! — промычала тетя и вскочила, протянув руки к несчастной жертве деревенских развлечений. Но тут же опустилась обратно на диван и судорожно ощупала — на месте ли шляпка-капот из бронзового муара с мишурой и бисером.

Николс храбрился. Левая рука его покоилась на перевязи, плечи сутулились, а под рубахой просматривались марлевые бинты.

И все же было в нем что-то такое, что отвергало всякую жалость. Самозабвенный азарт, владевший им на скачках, не испепелился дотла в жаркой потасовке, а теплился еще в его душе, неясной, едва угадываемой тенью, отражаясь в заплывших глазах застенчивым торжеством. Он попробовал мужественно улыбнуться, но распухшие губы подвели его и болезненно скривились. Тогда Николс проковылял к материнскому креслу и оперся о спинку.

С появлением сына миссис Ливингтон растеряла всё деланное лукавство и теперь, не таясь, промакивала набежавшие слезы трепещущим платочком и деликатно пошмыгивала.