Чтение онлайн

ЦРУ может иногда сесть в лужу (или забраться не в ту ванну), но если его разозлить, то оно может показать всю свою силу. Друга Катрин отправили в Сайгон, где его и прикончили американские спецназовцы. Сама же Катрин оказалась в ловушке, скомпрометированная и доведенная до депрессии. Однако в более глобальном контексте поражение ЦРУ очевидно. Если в романе Солсбери Соколов, насильно разлученный с любимой родиной, после прилета на Запад заверяет журналистов: "Я нахожусь за границей своей страны, но мой дух не покинул Россию", - то Ветрову удается спровоцировать свой арест и изгнание из СССР, чтобы воссоединиться с собственным счетом в швейцарском банке. В России он презираем или игнорируем соотечественниками, с него сорвана маска, и он разоблачен как фашист и русофоб, а на Западе его новая книга "Зеки" (читай - "Архипелаг ГУЛАГ") не производит той сенсации, на которую рассчитывали его хозяева-кукловоды. Ветров отжил свое, и, по циничному предречению Дэдрика, ему суждено провести остаток своих дней в кругу эмигрантов, где-то посредине между Хором донских казаков и Украинским правительством в изгнании.

Далее сюжет развивается еще более зловеще. Сэф Картстайн, разработавший этот и другие планы культурного шпионажа, сходит с ума. Он страдает от галлюцинаций, в которых видит розовых лягушек. Под занавес Катрин принимает галлюциногенный препарат в гостиничном номере в Берлине и сводит счеты с жизнью, выпрыгнув с балкона. В момент падения во весь экран телевизора в ее номере возникает портрет Ветрова, а голос за кадром возносит ему хвалу как "великому русскому писателю Игнату Исааковичу Ветрову, человеку беспрецедентно честному и цельному".

Невзирая на то, какими именно способами Тюрк собирал материалы для своего романа, вполне понятно их истинное происхождение. Даже если не принимать во внимание расхожие обвинения в сотрудничестве с ЦРУ, легко просматривается солженицынский образ, подсказанный суровыми статьями в "Правде" ("Ответственность писателя", "Недостойная игра"). Они сразу же перепевались на все лады газетами братских республик и друзьями СССР на Западе, были поддержаны гласом народа, доносившимся (если в нем была потребность) изо всех уголков необъятной страны. Слышатся здесь и отголоски презрительных насмешек, карикатур и стишков в журнале "Крокодил" в период изгнания Солженицына.

3

"Фигляр" безукоризненно вписывался в непрекращавшиеся попытки органов и служб безопасности дискредитировать и обезвредить Солженицына в годы после его изгнания с советской земли. За этим последовал целый вал писаний, спланированных в противовес его книгам19. Осуществлялось систематическое переписывание его биографии на основе интервью и мемуаров его первой жены и друзей детства, появлявшихся под такими заголовками, как: "Вспоре со временем" или "Кто есть Солженицын?". Заголовки памфлетов гласили: "В круге последнем" и "Архипелаг лжи Солженицына". И наконец, свод поношений писателя представляла собой кульминационная среди антисолженицынских книг в 70-е годы "Спираль измены Солженицына" Томаша Ржезача20.

Именно здесь стоит вспомнить фамилию, данную Гарри Тюрком своему антигерою. В "Архипелаге ГУЛАГ" (ч. III,

гл. 12) Солженицын описывает, как вскоре после ареста его пытались завербовать в качестве стукача. "Ветров" - именно эта фамилия была предложена ему для подписи под отчетами. Это один из ряда эпизодов в "Архипелаге ГУЛАГ", где Солженицын что есть мочи старается привлечь внимание читателя к тому, как его первоначальная самонадеянность сменялась ощущением потерянности и беспомощности: "В тот год я, вероятно, не сумел бы остановиться на этом рубеже ...> Но что-то мне помогало удержаться ...> А тут меня по спецнаряду министерства выдернули на шарашку. Так и обошлось. Ни разу больше мне не пришлось подписаться "Ветров". Но и сегодня я поеживаюсь, встречая эту фамилию". Том "Архипелага ГУЛАГ", содержащий это признание, увидел свет в Париже в 1974 году. В рамках кампании, призванной уменьшить влияние Солженицына на Западе, делались попытки представить эту исповедь как некую предупредительную меру, предпринятую Солженицыным, чтобы защититься и отмести обвинение, будто он когда-либо был стукачом.

В одном из наиболее странных детективных рассказов времен изгнания Солженицына21 некий Франк Арно (швейцарский криминалист и автор детективов) приезжает в Москву, чтобы собрать материал для работы над своей следующей книгой "Борода сорвана" (мифотворчество, окружающее бороду Сол-женицына, может быть темой самостоятельного разговора). В ней предстоит разоблачить Солженицына... После встречи со знакомыми Солженицына, г-жой Р. и профессором С., которые предупредили его, что Солженицын, возможно, был на хорошем счету у служб в свою бытность в лагерях, Арно по "чистой случайности" столкнулся в гостинице с подошедшим к нему бывшим зеком, который, "к счастью", умел говорить по-немецки. Этот человек - "К." - сидел с Солженицыным в лагерях под Экибастузом, и потом ему "удалось" получить совершенно секретный документ, изобличавший Солженицына, от юриста, занимавшегося не связанной с этим делом чьей-то реабилитацией. Документ оказался не чем иным, как доносом от 20 января 1952 года, когда в Экибастузе происходили забастовки и волнения, за подписью Ветрова/Солженицына. Арно убедили в том, что люди погибли из-за раздутых отчетов усердного Ветрова, и в конце документа приводилась просьба, обращенная к "куму", защитить его, так как его солагерники что-то заподозрили.

Новый друг Арно не замедлил передать ему этот документ (в холле гостиницы, предназначенной для иностранцев!), чтобы Арно мог отвезти документ домой и опубликовать его в Швейцарии (которая по случайному совпадению была первой из стран, где жил Солженицын после изгнания). Эта история в сравнении с романами о Солженицыне выглядит еще более третьесортной шпионской выдумкой. Вскоре Арно умер, а донос Ветрова, походив по разным издательствам на Западе, был все-таки опубликован в гамбургском журнале22.

Показателем провала данной провокации против Солженицына стало то, что даже Ржезач не счел возможным использовать этот документ, добытый Арно, в "Спирали измены Сол-женицына", где сплетено целое эпическое повествование о Солженицыне-стукаче. Оно охватывает весь период пребывания Солженицына в тюрьме и далее и утверждает, что даже его уединенная жизнь в Рязани после выхода "Ивана Денисовича" объяснялась страхом перед теми, на кого он когда-то донес и кто теперь попытается отомстить. Не использовал этот документ и Гарри Тюрк, однако многозначительное использование им имени Ветрова и включение в роман "Операции "Солженицын"", разработанной ЦРУ, дают основания прочно связать его произведение с советской антисолженицынской кампанией, развернутой в конце 70-х.

Так, во франкфуртском аэропорту начали толпиться приземлившиеся здесь лже-Солженицыны: Соколов - яркий положительный герой и Ветров стопроцентный злодей. Как мы увидим, появятся и другие вариации Солженицына, но уже его образ начинает приобретать оттенок двусмысленности и сомнительности. Действительно, под напором мифов и разнообразных догадок Солженицын к этому времени все более ускользает, представая загадочным и таинственным. Каков же настоящий Солженицын? Да и сколько их вообще существует? Существует ли он вообще? Такая мысль не была совершенно новой: уже в 60-е Солженицыну якобы были приписаны работы, которых он никогда не писал23, являлись его двойники. Жорес Медведев рассказывает, что в конце 60-х, в то время как советская пресса и сеть информаторов тщательно вила вокруг Солженицына кокон позорящих сплетен и намеков, друзья Солженицына обнаружили вполне похожего двойника, который распутничал в Москве и хвастался тем, что именно он является всемирно известным Солженицыным24. Нет сомнений, из каких недр такой двойник мог возникнуть, да и милиция вполне предсказуемо не спешила предъявлять какие-либо обвинения.

Среди названий таких работ, как "Подлинный Солженицын", "Солженицын и действительность" "Солженицын и секретный круг", особое место следует отвести заглавию "Загадка Солженицына"25. Именно под этим названием в 1971 году Николай Ульянов отмахнулся от всех Солженицыных - как телесных, так и бесплотных, утверждая, что Солженицын просто не существует, а является лишь блюдом, изготовленным на ведьмовской кухне КГБ, стремящегося проникнуть на Запад и ослабить антисоветские круги. Такие подозрения было бы легко отмести как параноидальный эмигрантский рефлекс, однако нет сомнения в том, что сочетание литературной плодовитости, непокорности и кажущейся безнаказанности, ставших основными чертами образа Солженицына в общественном сознании на протяжении лет, предшествующих его изгнанию, подорвало доверие некоторых наиболее умудренных читателей среди эмигрантов. Гипотеза, высказанная Ульяновым, была популярна в кругах российских и польских эмигрантов в начале 70-х, в какой-то момент даже Владимир Набоков почти что поверил в нее.

Более стойкие сторонники этой версии следовали несколько видоизмененной теории человека-загадки даже после того, как Солженицын появился на Западе: может, сам человек по имени Солженицын и существует, но кем он порожден и с каким заданием он покинул СССР? Эта волнующая воображение загадка на какое-то время позволила выйти из тени и, подобно Икару, пронестись по орбите читательской популярности эмигрантскому журналу "Нива". Однако экстравагантные версии этого журнала (издаваемого в городе Мобил, штат Алабама) смущали даже тех эмигрантов, кто разделял его непоколебимо антибольшевистскую позицию26. "Нива" превзошла сама себя, опубликовав фотографию Солженицына, якобы скорбящего у гроба Сталина. Обличительная речь под фотографией гласила: