Сомбреро
Шрифт:
– Не за то тебя, хлопче, пороть буду, что шляпу купил...
– А за что же, дяденька?
– А за то, что меня на берегу бросил. Держался бы за большой палец, так ни!..
Последняя лодка с испанцами отчалила от борта фрегата, но держалась неподалеку. Козин остался на юте со шляпой Фалалея в руках: он не знал, что с ней делать.
– Глупо, сударь, глупо!
– бранил он себя.
"Разбойники" расселись в своей лодке на ящиках и бочках. Послышался рокот гитары, стрекотание мандолин - испанцы запели.
– Опять "Марш Риего"!
Козин, не помня себя от гнева, швырнул шляпу Фалалея за борт.
Она поплыла. С лодки заметили, подплыли к шляпе, выловили и со смехом повесили сушить.
С крепости бухнула пушка... Солнце скрылось за горой в золотистой пыли. На военных кораблях всех наций началась церемония спуска флага. Команда "Проворного" стояла в строю. Рокотали барабаны. Свистала флейта Фалалея. На британском флагмане играл оркестр. С крепости пели рожки горнистов. На "Проворном" после спуска флага хор в пятьсот голосов пропел вечернюю молитву.
Ночь накрыла рейд и горы, разом задернула синь занавесом серых облаков. В небе - ни одной звезды. Только скупые клотиковые огни созвездием своим говорили о том, что на рейде много кораблей. Ничего не стало видно. Порт не уснул - началась безмолвная ночная жизнь: парусные лодки носились, подобно летучим мышам, меж кораблями, со всех сторон слышался плеск весел.
Стоя на вахте, мичман Бодиско не раз слышал, что к самому фрегату крадутся лодки.
– Вахтенные! Не зевать!
– покрикивал мичман, услышав, что близко стукнуло весло, и крикнул по-английски: - Лодка, прочь!
Разобрав из сеток койки, команда "Проворного" подвешивала их, готовясь спать. В кубрике было шумно. Все матросы бранили Чепурного за то, что он отвесил Фалалею двадцать линьков.
– В гвардейском экипаже порки не полагается!
– Так Козин дал приказ!
– оправдывался Чепурной.
– Должен я слушать приказ или нет?!
– Матросов не порют, - ныл Фалалей.
– Так ты не матрос, а дудка!
– Юнга я!
– Юнгов в поход не берут.
– А вот взяли! Кинусь вот в море! А то убегу с корабля к испанцам! жалобно причитал Фалалей, вытирая сухие глаза.
– Ну, хлопче, ну! Я тебе кинусь! Я тебе... Я тебя только для проформы, а уж кинешься в море - я тебя тогда!
– Братцы! Он меня еще пороть хочет!
– Не бойся, дудка, не дадим!.. Чепурной, брось манеру линек в кармане носить!
– Братцы, отымите у него линек, - посоветовал Фалалей.
Чепурной сам смотал линек в комок и вышвырнул за борт, в открытый полупортик.
Команда угомонилась, но по вздохам и шепоту было слышно, что многие не спят. Фалалей прислушивался к шороху волн за бортом, плеску и стуку лодочных весел и голосам. Первым захрапел Чепурной.
– Захрюкал кабан!
– громко сказал Фалалей.
Никто не отозвался.
В кают-компании, за трубкой после ужина, офицерская молодежь, утомленная бестолковым днем, вяло отозвалась на предложение Бодиско обсудить поступок командира.
– Нас послали сюда на плохое дело. Он разлакомится, пожалуй: палки введет...
– Полно, Бодиско! Ты из мухи делаешь слона, - устало махнув рукой, сказал Бестужев.
Офицеры разошлись по своим каютам.
Мичман Беляев беспечно и крепко спал в своей каюте, забыв задвинуть засов. Лейтенант Бестужев вошел в каюту, зажег свечу и принялся трясти Беляева:
– Сашенька, беда! Вставай! Фалалей пропал!
– Фу-ты! Что за вздор!
– Вставай же, говорю! Надо доложить капитану.
Беляев поспешно оделся.
На палубе, куда они с Бестужевым вышли, их ждал Чепурной. Он всхлипывал:
– Так я же его только для проформы постегал! А он - в море! Свою шляпу ловить. Боже ж мой! Христианина будут есть чужие раки...
Беляев прикрикнул на боцмана:
– Что за галиматья! Ты видел, что он кинулся в воду?
– Ни!
– Так и не болтай вздора! Малютка не таков, чтобы топиться. Бодиско, доложи Николаю Алексеичу. Я не могу сам явиться - я арестован...
Козин еще не спал, занося при свете восковой свечи в свой журнал события дня. Капитан приказал осторожно, не тревожа команды, обыскать фрегат. Оказалось, что вместе с Фалалеем пропали его флейта и сумка.
– Морскому царю теперь играет наш хлопчик!
– горестно воскликнул Чепурной.
– Молчать, боцман!
– грозно крикнул капитан.
– Где ты видел, чтобы матрос российского флота топился? Он сбежал. Эти канальи всё вертелись до ночи около фрегата...
Козин выслал боцмана, вернул Беляеву кортик и сказал:
– Сашенька, прости меня, я переборщил...
– Я не сержусь, Николай Алексеич, но что же нам делать!
– Спусти вельбот, бери людей. Отправляйся немедля и обыщи лодки инсургентов*. Я заметил, что они стоят близ купеческой стенки.
_______________
* И н с у р г е н т ы - повстанцы.
– Помилуйте, Николай Алексеич, ночь! Нас могут встретить выстрелами...
– Ничего. Лорд Чатам их держит в строгости. Не бойся.
– Я не боюсь, но насколько это удобно для нашего флага?
– Мичман Беляев, прошу не рассуждать и исполнять, что вам приказывают! По возвращении флейтщика - ко мне! Я не буду спать.
– Повинуюсь! Но...
– Никаких "но"!
Спустили шлюпку. Беляев сел за руль. Шлюпка отплыла... На "Проворном", как ни старались все делать в тишине, перебудили всю команду. Никто не спал, все ждали возвращения шлюпки.
Когда на всех кораблях в порту враздробь пробили полуночные склянки, шлюпка вернулась ни с чем. Инсургенты, не противясь обыску, сами засветили фонари. Ни на одной из лодок Фалалея не нашлось.
Первым у трапа Беляева встретил боцман Чепурной. В руках у него мичман сразу разглядел при свете фонаря новокупленную шляпу Фалалея.
– Так он на корабле?
– воскликнул мичман.
– Ни!
– Откуда же шляпа?
– Да бис его знает! Ребята позвали меня на палубу, говорят: "Дивись!" Смотрю - и верно: испанская шляпа на крюке висит.
– Чудеса!
Бодиско, сменяясь с вахты, приказал вахтенным зорко следить и не подпускать к фрегату лодки. Уже рассветало...