Чтение онлайн

— Никогда не спорь с бабами, потомок! Они нисколько не изменились.

— Не буду, — серьезно пообещал я. Было ясно, что Мефодий не решается приступить к тому, что он считает главным, вот и разыгрывает эту интермедию. Для разгона.

— Что открыл Колумб? — спросил он вдруг.

— Насчет баб? — уточнил я. Мне показалось, что это — либо еще одна интермедия, либо продолжение старой.

— Насчет баб никто никогда ничего нового не открывал — открытия Адама в этой области фундаментальны и исчерпывающи. Забудь о бабах. На время, конечно… Так что открыл Колумб?

— Америку. — Я улыбнулся.

— Точно?

— Куда уж точнее.

— Молодец, пять! А что он открывал?

— Колумб? Америку.

— Двойка! Он открывал западный путь в Индию — а открыл Америку. Этот континент лежал на полпути к заявленной цели и положил предел плаванью. Правда, сам Колумб этого не знал. И умер, полагая, что проложил западный путь в Индию. Открытые им острова до сих пор так и называются: Вест-Индия. По крайней мере, в двадцать первом веке они назывались так.

— Вест-индская впадина… — пробормотал я. — Ну и что?

— Ну и все. Асимптота пересекала путь к заявленной цели. Во времена Колумба Пределом был Американский континент.

— Это аналогия? — спросил я.

— Их масса! — объявил Мефодий. И стал загибать пальцы: — Цель — Индия; асимптота — Америка. Цель — мировое владычество; асимптота — противостояние сверхдержав. Цель — коммунизм; асимптота — тоталитарный режим. Цели праведность; асимптота — грех гордыни…

— Цель — колонизация Марса; асимптота — Марьин Овраг, — добавил я.

— Способный мальчик, — похвалил Мефодий. — На лету схватываешь… А вывод?

— Осип Нилович — дурак; дядя Бен — гений.

— Не смешно… — Мефодий поморщился. — Я же сказал: тебя это лично касается. Ты домой хочешь? В свой медвежий купол? Который, кстати, не что иное, как асимптота покорения природы?

— Хочу.

— Значит, ты никогда не вернешься домой.

— Упрусь в асимптоту? Пожалуй, тебе действительно хватит… Насколько я понял, Историческая Предопределенность не распространяется на отдельных…

— Забудь этот бред — он слишком логичен для истины! Романтики интуитивно правы: цель должна быть недостижимой. Только не потому, что так интереснее, а потому, что достижимые цели приводят в тупик. Двести лет в захлопнутой Вселенной!.. Как тараканы в кастрюльке. Даже не пытаетесь приподнять крышку, однажды доказав себе, что это невозможно… А, ч-черт. Дарья!

— Ай? — откликнулась Дашка.

— Перестань издеваться. У нас серьезный разговор — а мы трезвы, как… Ну, по капле, а?

Дашка вздохнула, поднялась из-за стола и, взяв братину, пошла вон из светлицы. Едва она закрыла дверь, Мефодий, подмигнув мне, расстегнул комбинезон и вытащил из-за пазухи металлическую фляжку со скорпионом на выпуклом боку — непременный атрибут рейнджеров двадцатого века и американских астронавтов двадцать первого.

— Уж этого она бы нам ни за что не позволила, — объяснил он, свинчивая колпачок, и плеснул на донышко в обе чары.

— Земная? — спросил я, осторожно нюхая.

— Небесная. От Люськиных щедрот… Залпом! И рот не открывай — дыши носом, пока не закусишь.

— Понятно. А плохо не будет?

— Будет хорошо. Ну — без чока, за дядю Бена.

Я скрупулезно выполнил инструкции Мефодия, отдышался и дважды сморгнул набежавшую слезу.

— Дядя Бен… — начал Мефодий перехваченным голосом. Задохнулся, тоже сморгнул слезу, помотал головой и продолжил:

— Дядя Бен был Колумб… Его «Санта-Мария» вернулась из дальнего плаванья — одна, истрепанная штормами, но с радостной вестью и с грузом вест-индского золота в трюме. И потерпела крушение возле родных берегов. Золото затонуло, а радостную весть никто не захотел услышать. Мы проскочили Предел, потомок! Дважды: туда и обратно. Но при этом ни разу не разворачиваясь. Потому что ТАМ нет направлений. Ты этого не поймешь. Я тоже не понимаю, но я привык к этой мысли: дядя Бен вбивал ее в мою тупую думалку с пятилетнего возраста. И вбил накрепко. ТАМ, где всегда разомкнуты окружности и сферы, такое понятие, как «вектор», теряет смысл. Это возможно вычислить, но нельзя представить. Хвала материи: она упорядочивает пространство. Но ТАМ ее слишком мало… Штурманы «Лены» и «Юкона», полагая, что их корабли сбились с курса, скомандовали корректирующий маневр. А парус — так легок, так тонок и так удален от массивной гондолы!.. На флагманском мостике не было штурмана — штурман скорбел почками, и его замещал бортвычислитель «Юкона», вовремя освоивший смежную специальность и оказавшийся под рукой. Дядя Бен. По его команде были остановлены реакторы, «Луара» легла в дрейф и подобрала шлюпки с экипажами потерпевших крушение парусников. В одной из шлюпок была моя мама, беременная мной. От папы осталась лишь гордая и грешная душа. В облачке пара, красиво подсвеченном парусами. Аминь!..

Он снова свинтил колпачок и наклонил фляжку над своей чарой, но что-то ему помешало продолжить движение. Я с трудом сфокусировал взгляд и понял, что на чару легла маленькая Дашкина ладонь. Мефодий усмехнулся, отвел фляжку и, наклонившись, поцеловал ее запястье.

— Мне надо, — сказал он, поднимая лицо.

— Я знаю, — тихо ответила Дашка. — Но ведь ты уже.

— Да? — удивился Мефодий.

— Да. Я слышала.

— Значит, не подействовало. Я даже не заметил. Веришь?

— Я твоему Елисею когда-нибудь глаза выцарапаю.

Мефодий посмотрел на меня, разочарованно вздернул левую бровь, завинтил фляжку и сунул ее за пазуху. Дашка уже сидела на своем месте. Полную братину она поставила на середину стола, подальше от Мефодия, а к нему придвинула какую-то тарелку.

— Продолжай, — попросила она, подперев кулачком подбородок. — Тебе надо рассказать все, продолжай.

— На чем я остановился? — спросил Мефодий, застегнув на груди комбинезон.

— Уже не рискуя ни совершать разворот, ни даже погасить парус… подсказала Дашка. — А дальше?

Уже не рискуя ни совершать разворот, ни даже погасить парус, «Луара» продолжала инерционный полет. Масса гондолы, как вылитая за борт китовая ворвань, предохраняла экипаж от зыбей Предела, создавала в себе и вокруг себя микроскопический штиль старой доброй Эвклидовой геометрии. Шли годы. Растения в оранжереях непредсказуемо мутировали в искусственном освещении. Рождались и росли дети, не видевшие звезд. Вспыхнули и были подавлены железной рукой капитана два больших мятежа и несколько малых бунтов. Мефодий научился сначала летать, а потом ходить. Мама умерла при родах. Дядя Бен и компьютер стали его первыми собеседниками.

Самой сильной из первых осознанных эмоций Мефодия была ненависть: он страстно возненавидел Осипа Тяжко — за то, что тот оказался прав. Дядя Бен смеялся над этой ненавистью. «Не бывает правоты навсегда, — говорил он. Не бывает абсолютных истин. Даже дважды два не везде четыре». «Но ведь асимптота недостижима — на то она и асимптота», — возражал Мефодий. «О да! Ахиллу ни в жисть не догнать черепаху!» — смеясь, отвечал дядя Бен. И объяснял апории Зенона, отложив на время тетрадь Мефодия с недоподчеркнутыми красным ошибками в дифференциальных уравнениях.

Что человеческая культура без математики? И что математика вне ее? Существуя как будто бы в разных пространствах, они формируют друг друга. Как тонкий узор атомарных цепочек металла в двуокиси кремния: формируя друг друга, узор и кристалл образуют поющую устрицу… Дядя Бен был очень сильным математиком и в высшей степени культурным человеком. До хрупкости маловероятное сочетание.

«Земля!» — закричал однажды марсовый «Санта-Марии».

«Звезды!» — оглушительно заорал в интерком дежурный оператор «Луары».