Чтение онлайн

Патриархом стал Филофей Коккин. Он вряд ли знал, кому обязан возвышением. Последнее время его, потерявшего свою митрополию, занимали иные заботы. А виновники переворота не спешили открывать тайну. Суровый человек, Коккин мог и вспылить, узнав подробности заговора. Впрочем, в этом пока не было необходимости. Ставленник московского викария Георгий Пердика теперь вышел из тени и получил возможность влиять на решения владыки.

Уже через день после смены церковной власти, Алексий сидел, ожидая встречи в большой приёмной патриаршего печатника. Люди вокруг суетились, пытаясь наладить работу согласно вкусам нового хозяина, а викарий предавался мечтам о скором воплощении своих замыслов.

Вдруг в вожделенных дверях мелькнуло знакомое лицо. Выходящий от патриарха человек имел задумчивый вид. Случайно поймав на себе взгляд священника, он ответил пламенным вихрем ненависти.

Алексий смутился. Он попытался припомнить, где видел этого долговязого человека, но, перебирая в уме прежде всего константинопольских знакомых, в поисках не преуспел.

Когда он, наконец, узнал в человеке бывшего придворного скомороха новгородского архиепископа, того уже простыл след.

Алексий нахмурился. Что он делает здесь? Какие дела могут быть у далёкого лицедея к вселенскому патриарху? И не связано ли его появление с московским посольством? Очень на то похоже. Вот же! Два десятка монахов прошерстили весь город в поисках врагов и друзей, а соотечественника проморгали. Да не простого паломника или жалобщика, надо полагать. Если он попал на приём раньше русского викария, значит, имеет какой-то вес. Филофей только-только за дела взялся, и встречаться по пустяковому вопросу не станет.

Алексий почти не сомневался, что вопрос этот затрагивал лично его. И вряд ли в доброжелательном смысле. А значит, успех посольства повис на волоске. Сейчас он готов был отдать многое, чтобы узнать, о чём говорили новгородский скоморох и владыка. Но расспрашивать здесь некого, а догадаться самому уже недостало времени. Хартофилакс вполголоса пригласил его войти.

Они были очень похожи друг на друга – русский викарий и константинопольский патриарх. Примерно одного возраста и сходной внешности (если не учитывать огненно-рыжий цвет патриарших волос), оба они выбивались за рамки обычного духовенства, уделяя много сил и времени политике и интригам. Оба пробивались с самых низов, начиная своё восхождение в иерархии со строгого монашества. Оба получили великолепное образование, но считались при этом больше практиками, нежели схоластами. Единственным, пожалуй, отличием, было происхождение. Если Алексий вышел из знатного боярского рода, то Филофей родился в семье бедняков и с детства вынужден был зарабатывать на хлеб и учёбу тяжёлым трудом.

Происхождение, возможно, и стало препятствием взаимопониманию.

Филофей исподлобья посмотрел на Алексия, небрежно перебрал грамоты, лежащие перед ним на столе, заглянул в одну из них, будто освежая память, вновь бросил суровый взгляд на посетителя, потеребил бороду…

– Назначать митрополитов, выдвинутых местным духовенством, у нас не принято, – начал он, наконец. – Покойный Феогност отзывался о тебе наилучшим образом, но он неискушён был в вопросах подобного рода и опирался в своём выборе исключительно на интересы Москвы…

Филофей замолчал на время, изучая, как его слова отразились на викарии. Тот и бровью не повёл, хотя внутри бушевало раздражение. Новый патриарх затянул ту же песню, что и прежний. Напыщенным самодовольным грекам претило поддерживать человека со стороны.

Не прочитав ничего на лице Алексия, патриарх продолжил:

– Мы здесь заботимся, прежде всего, о деле веры. Судьба князей, царей, их государств и уделов нас волнует в ничтожной степени. Ты слишком заражён суетой, что охватила твою страну…

В словах Филофея не проскользнуло ни малейшего сожаления, но и злости или ненависти в них не было.

– И потому решение будет следующим: тебе надлежит остаться в Константинополе до тех пор, пока молитвы, духовное чтение, изучение трудов наших святых братьев не усмирят тебя, не наставят на истинный путь. Через шесть месяцев мы встретимся вновь. Тогда прошение Феогноста и будет рассмотрено…

Алексий сдержанно поклонился и вышел.

Вернувшись в подворье, он первым делом усмирил бешенство продолжительной молитвой. Затем стал размышлять.

Итак, хлопотами ли скомороха или волей самого патриарха, но заветного»Аксиос»ему не услышать самое малое полгода. Так что же, смириться? Потерять ещё полгода? А что станет за это время с Москвой? Что будет с его замыслами?

Нет, нужно срочно что-нибудь предпринять. Вот только что? Привести на престол ещё одного патриарха? Это, пожалуй, было бы перебором. Да и нет никакой уверенности, что следующий священник не затянет ту же самую песню про местных выдвиженцев и их зависимое положение. Чёрт бы побрал этих греков!

Встреча с патриархом оставила у Скомороха неприятный осадок. Поначалу всё шло хорошо. Филофей принял гостя на редкость приветливо и выслушал его рассказ с большим вниманием. Возможно, причиной такого расположения были хлопоты сумконош, а быть может и то, что новгородец не просил ничего для себя лично. Он лишь болел душой за начинания Калики, величие которого не оспаривал даже Константинополь, и тосковал по утрате.

Филофей пообещал разобраться с Микифором, которого Скоморох обвинил в предательстве. Но стоило гостю завести речь об Алексии, как патриарх довольно грубо остановил его.

– Когда ты говоришь о том, свидетелем чему являлся, ты говоришь искренне. Но боже тебя упаси лезть в политику. Ничего, кроме сомнительных слухов о московском викарии, ты рассказать не можешь. Ты встречался с ним лично? Вёл какие-нибудь дела? Или, быть может, подслушивал разговоры? Полагаю, что нет. Все твои обвинения – суть домыслы. Домыслы предвзятые и заквашенные на ненависти.

Филофей перевёл дух и добавил примирительно:

– Предоставь нам самим разобраться в достоинствах и недостатках Алексия. Поверь, мы не допустим к пастырской власти человека с грязными помыслами или скверной душой.

Выходя от патриарха, Скоморох чувствовал себя побитым псом. Красивая возможность сорвать замыслы викария с помощью церкви казалась ему навсегда утраченной. Предстояло искать другой путь для мести.

Тут-то он и наткнулся на взгляд заклятого врага. Н-да, Трифон выполнил обещание буквально – патриарх встретился с ним прямо перед приёмом Алексия. Обдав викария взглядом, полным кипящей ненависти, и спешно покинув палаты, Скоморох отправился к нищим приятелям.

Он ожидал застать веселье по случаю удачно завершённого переворота, или добрую пьянку по тому же поводу, но убежище встретило его деловой суетой. Сумконоши возбуждённо спорили, доказывали что-то друг другу. Они явно замышляли новые козни, готовили новую интригу.

– Вы разве не добились своего? – спросил Скоморох, устало присаживаясь на пол.

– Будем выступать против Филофея, – заявил с блеском в глазах Дед. – Да и с императора пора стянуть порфирные сапоги.

Городец Мещёрский. Апрель 6862 года.

Миновал День Гусениц, или как его называли иначе – День Выползания Змей. Весна разгоралась. У православных началась пасхальная неделя, а у лесных народов Канымы. Праздник не из шумных, скорее напротив – неделя покоя. Вплоть до самых земных именин, то есть до сева, природу тревожить было не принято. Вечерами не гуляли, громких разговоров не вели, по дорогам лесным предпочитали не ездить, а коли нужда возникала, шли тихо, словно без спроса по чужой земле пробирались. Даже запахами мещёрцы старались не волновать понапрасну лес. Смолокурни, коптильни, чадящие печи погасли, вонючие дубильные чаны были упрятаны до лета. Запах города, перебивая весеннюю свежесть, мог распугать зверя.