Чтение онлайн

— Вот наша гостиница, братья и сестры.

Это была большая чистая комната с затейливыми решетками окон, выходивших в сад. На одной из стен висел портрет основательницы обители; у ног ее был свиток, повествующий о ее деяниях, а у другой стены стоял покрытый тонким полотняным покрывалом аналой. В полумраке с трудом можно было разглядеть развешанные по стенам картины с изображением крестного пути. Сестра привратница тихо спросила меня, кто я и куда мы едем. Голосом таким же тихим и благочестивым я ответил:

— Сестра, я маркиз де Брадомин, и путь мой завершается в этой святой обители.

— Если вам угодно видеть мать аббатису, — робко и вкрадчиво продолжала монахиня, — я доложу ей о вашем приезде. Только придется немного подождать: мать аббатиса беседует сейчас с его преподобием епископом колимским, который прибыл позавчера.

— Я подожду, сестра моя. Я повидаюсь с матерью аббатисой, когда это будет удобно.

— Ваша милость ее знает?

— Нет, сестра моя. Я прибыл в эту обитель исполнить обет.

В эту минуту к нам подошла Нинья Чоле, и монахиня, почтительно на нее глядя, спросила:

— А госпожа маркиза тоже?

Нинья Чоле лукаво на меня посмотрела; взгляд этот меня воодушевил. Одновременно мы оба ответили:

— Тоже, сестра моя, тоже.

— Тогда я сию же минуту предупрежу мать аббатису. Она будет очень рада узнать, что к нам прибыли такие высокопоставленные особы. Она ведь тоже истая испанка.

И сестра привратница, низко поклонившись, ушла, шлепая сандалиями и шурша складками одежды. Наши слуги последовали за ней, и Нинья Чоле осталась со мной вдвоем. Я поцеловал ей руку, а она с улыбкой, в которой была какая-то удивительная жестокость, прошептала:

— Если только генерал Диего Бермудес когда-нибудь узнает об этой проделке, вы погибли!

Нинья Чоле подошла к аналою и, накрыв голову шалью, стала на колени. Слуги, столпившиеся у дверей, последовали ее примеру, и все стали креститься, благоговейно шепча. Нинья Чоле громко прочла молитву. Она благодарила бога за счастливый исход нашего путешествия. Слуги хором ей вторили. Как то подобало кавалеру ордена святого Иакова, я молился стоя, воспользовавшись правом, дарованным нам монахами-августинцами.

Вошли две прислужницы, неся большое серебряное блюдо с закуской и сластями, а вслед за ними — мать аббатиса в своей развевавшейся по воздуху белой рясе, на которой красным шелком был вышит крест святого Иакова. Она остановилась в дверях и с легкой улыбкой, любезной и вместе с тем высокомерной, приветствовала нас по-латыни:

— Deo gratias! [3]

Мы ответили по-испански:

— Тебе, господи!

Мать аббатиса выглядела настоящей аристократкой. Это была белолицая блондинка, державшаяся непринужденно и чрезвычайно учтиво. Она встретила нас словами:

— Я тоже испанка. Родом я из Вьяны-дель-Приор. Еще девушкой я знала очень уже немолодого кабальеро, который носил титул маркиза де Брадомина. Это был настоящий святой!

— Не только святой, но и мой дед, — с гордостью сказал я.

Мать аббатиса приветливо улыбнулась, а потом вздохнула:

— Он давно уже умер?

— Давно!

— Царствие небесное! Я хорошо его помню. Он много ездил по свету и, если я не ошибаюсь, побывал даже здесь, в Мексике.

— Он воевал здесь во время восстания священника Идальго.{35}

— Верно! Верно! Хоть я и была тогда совсем маленькой, я помню, как он об этом рассказывал. Маркиз был большой друг нашего дома. Я из рода Андраде де Села.

— Андраде де Села! Старинный майорат!

— Со смертью моего отца он перестал существовать. Печальная участь всех дворянских родов! Ах, в какие тяжелые времена мы живем! Всюду правят враги религии и старинных устоев. Здесь, так же как и в Испании.

Мать аббатиса вздохнула, воздев глаза к небу, скрестив на груди руки. На этом разговор наш окончился. Потом она подошла к Нинье Чоле с любезной и высокомерной улыбкой королевской дочери, посвятившей себя созерцательной жизни:

— Маркиза, разумеется, мексиканка?

Нинья Чоле опустила глаза и покраснела:

— Да, мать аббатиса.

— Но родом вы из Испании?

— Да, мать аббатиса.

Нинья Чоле отвечала не сразу, и щеки ее пылали. Поэтому я со всей учтивостью пришел к ней на помощь. В ее честь я придумал целую любовную историю, рыцарственную и романтичную, какие тогда были в моде. Мать аббатиса была до того растрогана моим рассказом, что на ресницах ее затрепетали две светлые слезинки. Время от времени я поглядывал на Нинью Чоле в надежде обменяться с ней улыбками, но глаза ее ни разу не встретились с моими. Она слушала меня, неподвижная и глубоко взволнованная. Я сам удивлялся, слыша, как легко с уст моих слетает повесть о приключениях, заимствованных из старинной комедии. Говорил я так вдохновенно, что Нинья Чоле закрыла вдруг лицо руками и горько зарыдала. Мать аббатиса, совсем растроганная, сняла с себя нарамник и стала обмахивать лицо новоявленной маркизе; в это время я с силой сжал Нинье Чоле руки. Постепенно она успокоилась, и мать аббатиса повела нас в сад, чтобы, подышав вечерней прохладой, маркиза могла окончательно прийти в себя… Там мать аббатиса оставила нас вдвоем, ибо ей надо было подготовить себя к мессе.

Сад был со всех сторон окружен оградой, как крепость. Большой и тенистый, он был полон шорохов и ароматов. Ветви деревьев так плотно сплетались над нашими головами, что только изредка нам удавалось видеть листву, посеребренную лунным светом. Шли мы молча. Маркиза вздыхала, я пребывал в задумчивости, бессильный ее утешить. Сквозь листву мы увидели открытую площадку; за ней светлели извилистые аллеи, обсаженные темными миртами. Луна изливала на них свое сияние, далекое и непостижимое, как чудо. Маркиза остановилась. Две сестры послушницы сидели у подножия фонтана, окруженного карликовыми лаврами, обладающими свойством отводить удар молнии. Нельзя было понять, молятся ли послушницы или рассказывают друг другу монастырские секреты, — шепот их сливался с журчаньем воды. Они наполняли свои кувшины. Когда мы подошли к ним, они приветствовали нас по христианскому обычаю:

— Славься, Мария пречистая!

— Без греха зачатая!

Я хотел выпить воды из фонтана, но они остановили меня громкими криками:

— Сеньор! Как можно, сеньор!

Я остановился, пораженный.

— Разве вода эта отравлена?

— Перекреститесь, сеньор. Это священная вода. Только у наших монахинь есть разрешительная булла на то, чтобы ее пить. Булла его святейшества папы, присланная из Рима. Это святая вода младенца Иисуса.

И обе послушницы, перебивая друг друга, показали мне голенького мальчика, который отправлял свою надобность, шаловливо и простодушно пуская тоненькую струйку в алебастровый водоем. Они сказали мне, что это младенец Иисус. Услыхав это, маркиза благоговейно перекрестилась. Я уверил послушниц, что у маркизы де Брадомин есть тоже папская булла на то, чтобы пить воду младенца Иисуса. Они с глубоким почтением на меня посмотрели и стали наперебой предлагать мне кувшин, но я уверил их, что госпожа маркиза предпочитает утолить жажду, припав губами к самому священному источнику, из которого струится вода. Нинья Чоле откинула покрывало и наклонилась к фонтану. Но стоило ей начать пить, как ее разобрал такой смех, что она едва не поперхнулась. Когда мы уходили, она шепнула мне, что совершила кощунство.

Как только месса окончилась, за нами пришла монахиня и провела нас в трапезную, где нас ждал ужин. Шла она, благоговейно сложив руки. Это была старуха, и говорила она гнусаво. Мы следовали за ней, но на пороге трапезной Нинья Чоле заколебалась:

— Сестра моя, я сегодня пощусь и не могу сейчас идти в трапезную ужинать со всеми.

В это время ее глаза индейской царицы молили меня о помощи. Я с готовностью эту помощь ей оказал. Я понял, что Нинья Чоле боится, как бы кто-нибудь из путников не узнал ее. Ведь все прибывшие в обитель должны были, когда ударит колокол, собраться на ужин. Преисполненная почтения к постнице, монахиня озабоченно спросила: