Катрин Тео по власти прорицаний.У двери гость – закутан до бровей.Звучат слова: «Верховный жрец закланий,Весь в голубом, придет, как Моисей,Чтоб возвестить толпе, смирив стихию,Что есть Господь! Он – избранный судьбой,И, в бездну пав, замкнет ее собой...Приветствуйте кровавого Мессию!Се Агнец бурь! Спасая и губя,Он кровь народа примет на себя.Един Господь царей и царства весит!Мир жаждет жертв, великим гневом пьян.Тяжел Король... И что уравновеситЕго главу? – Твоя, Максимильян!»
2
Разгар Террора. Зной палит и жжет.Деревья сохнут. Бесятся от жаждыЖивотные. Конвент в смятеньи. КаждыйНевольно мыслит: завтра мой черед.Казнят по сотне в сутки. Город замерИ задыхается. Предместья ждутПовальных язв. На кладбищах гниютТела казненных. В тюрьмах нету камер.Пока судьбы кренится колесо,В Монморанси, где веет тень Руссо,С цветком в руке уединенно бродит,Готовя речь о пользе строгих мер,Верховный жрец – Мессия – Робеспьер —Шлифует стиль и тусклый лоск наводит.
3
Париж в бреду. Конвент кипит, как ад.Тюрьо звонит. Сен-Жюста прерывают.Кровь вопиет. Казненные взывают.Мстят мертвецы. Могилы говорят.Вокруг Леба, Сен-Жюста и КутонаВскипает гнев, грозя их затопить.Встал Робеспьер. Он хочет говорить.Ему кричат: «Вас душит кровь Дантона!»Еще судьбы неясен вещий лет.За ним Париж, коммуны и народ —Лишь кликнуть клич, и встанут исполины.Воззвание написано, но онКладет перо: да не прейдет закон!Верховный жрец созрел для гильотины.
4
Уж фурии танцуют карманьолу,Пред гильотиною подъемля вой.В последний раз подобная престолу,Она царит над буйною толпой.Везут останки власти и позора:Убит Леба, больной Кутон без ног...Один Сен-Жюст презрителен и строг.Последняя телега Термидора.И среди них на кладбище химерПоследний путь свершает Робеспьер.К последней мессе благовестят в храме,И гильотине молится народ...Благоговейно, как ковчег с дарами,Он голову несет на эшафот.
1917 г. 7 декабря
Каллиера
Посв. С. В. Шервинекому
По картам здесь и город был, и порт.Остатки мола видны под волнами.Соседний холм насыщен черепкамиАмфор и пифосов. Но город стерт,Как мел с доски, разливом диких орд.И мысль, читая смытое веками,Подсказывает ночь, тревогу, пламяИ рдяный блик в зрачках раскосых морд.Зубец, над городищем вознесенный,Народ зовет «Иссыпанной короной»,Как знак того, что сроки истекли,Что судьб твоих до дна испита мера,—Отроковица эллинской землиВ венецианских бусах – Каллиера.
* * *
Как некий юноша, в скитаньях без возвратаИду из края в край и от костра к костру...Я в каждой девушке предчувствую сеструИ между юношей ищу напрасно брата.Щемящей радостью душа моя объята;Я верю в жизнь, и в сон, и в правду, и в игруИ знаю, что приду к отцовскому шатру,Где ждут меня мои и где я жил когда-то.Бездомный долгий путь назначен мне судьбой...Пускай другим он чужд... я не зову с собой —Я странник и поэт, мечтатель и прохожий.Любимое со мной. Минувшего не жаль.А ты, что за плечом, – со мною тайно схожий, —Несбыточной мечтой сильнее жги и жаль!
1913
Иван Коневский
Священные сосуды
В сосудах духа много мыслей есть,Что бережно, внимательно, тревожно —Ах, так легко расплетать нам их можно! —Как ценное вино, должны мы несть.Как приговор, страшит нас эта весть:Что за томленье – жить так осторожно!А расплеснет вино тот раб ничтожный,Что буйствовать захочет, пить и есть.Ужель же должен всяк из нас, в теченьеВсей жизни, в судорожном напряженьиДержать сосуд – не то дрожит рука?Смирим сердец мятежные порывы;Тогда пройдем, свободны, горделивы,Сквозь жизнь – и будет длань, как сталь, крепка.
1896 г. Боровичекий уезд
Позднее лето в Новгородском краю, и ранняя осень. Петербург.
Наследие веков
Вере Ф. Штейн
Когда я отроком постиг закат,Во мне – я верю – нечто возродилось,Что где-то в тлен, как семя, обратилось:Внутри себя открыл я древний клад.Так ныне, всякий с детства уж богатВсем, что издревле в праотцах копилось:Еще во мне младенца сердце билось,А был зрелей, чем дед, я во сто крат.Сколь многое уж я провидел! МногоВ отцов роняла зерен жизнь-тревога,Что в них едва пробились, в нас взошли,Взошли, овеяны дыханьем века,И не один родился в свет калека,И все мы с духом взрытым в мир пошли.
1896
Две радости
Ф. А. Лютеру
Когда душа сорвется с высоты,Когда взвилась она тяжелым взмахом,Она сперва оглянется со страхомНа мир веселой, бойкой суеты.Как ей не помнить горней красоты?Но принята она в объятья прахом:И прах ей сладостен, а в ней зачах он —Цветок вершин и снежной чистоты.Страдать невмочь нам, и к земле прижметсяНаш детский дух и кровно с ней сживется,И вот уж тесный угол наш нам мил.Ах, если б праздник неземной потребы,Как пастырь, что благословляет хлебы,И пестрых будней игры осенил!
1896
Сын солнца
Другу моему Асканию
«...В переливах жизни
Нет бессильной смерти,
Нет бездушной жизни».
Кольцов
1
Рост и отрада
В полуязыческой он рос семьеИ с детства свято чтил устав природы.Не принял веры в ранние он годы:К нам выплыл он пытателем в ладье.И вот однажды, лежа в забытьеПод деревом, в беспечный миг свободы,Постиг он жизни детской хороводыИ стрекозы благое бытие.«Ты, стрекоза, гласил он: век свой пела.Смеяться, петь всю жизнь – да, это – делоИ подвиг даже... после ж – вечный сон».А солнце между тем ему палилоВенец кудрей, суровый свет свой лилоВ отважный ум – и наслаждался он.
1896
2
Средь волн
И плавал он в сверкающих волнах,И говорил: вода—моя стихия!Ныряя в зыби, в хляби те глухие,Как тешился он в мутных глубинах!Там он в неистовых терялся снах.Потом, стряхнув их волшебства лихие,Опять всплывал, как божества морские,В сознаньи ясном, в солнечных странах.С собой он брызги вынес из пучины.Мы брызгаться пустились, как дельфины,И ослепительный поднялся плеск.Я, ослеплен и одурен, метался.Его же прояснял тот водный блеск:Дух в лучезарных взрывах разрастался.