Чтение онлайн

— И сам же черный сделался, — посочувствовала Павлу Александра Васильевна.

— Пусть чернеет — не жалко!

Сказав эти слова, Петр Иванович сорвал пожелтевший фикусовый лист, который он заметил еще в самом начале разговора. С листом фикуса прошел, сел на стул и, срываясь на шепот, с какой-то безнадежностью сказал:

— Как жить с таким народом? Ну вот что делать с Павлом, какое ему нужно воспитание?

— Пропащая душа, — согласилась Александра Васильевна и зевнула, так как дальше говорить о недостатках в колхозе не хотела и пожалела, что сказала про Илью и Павла, потому что знала, что Петр Иванович легко не остановится.

— Пропащая душа, ты сказала? Правильно: пропащая! Илью выгоним — другого такого же Павла получим. Ты этого хочешь?

— А ну их! Что тебе Сергей, что тебе Павел?

— Из Сергея можно человека сделать.

— Делай, делай, только не шуми много.

— Я не шумлю.

— А что говорить по-пустому. Павел — Павел, Сергей — Сергей… Ни один из них не придет, не спросит: Петр Иванович, ну как здоровье?

— Здоровье? Последнее отнимут!

Он повертел в руках лист фикуса, как бы удивляясь, откуда он у него, хотел подняться и выбросить лист в ведро, на кухне, но, поднявшись и сделав один шаг, согнулся над кроватью и бросил лист на подоконник.

— К нам идет! — весело сообщила Александра Васильевна.

— Кто?

— Павел.

Минуты через две, самого Павла еще не видно, раздается его хриплый голос:

— С приездом, Петр Иванович!

И от порога с вытянутой рукой для приветствия, подошел к Петру Ивановичу, поднявшемуся со стула, пожал ему руку. Александра Васильевна хотела подать стул, но Павел замахал руками: не надо! Он сел на пороге, разделявшем кухню и большую комнату, на короткое время свесил голову, тяжело вздохнул и, ничего не говоря, уставился мутными глазами на Петра Ивановича.

Петр Иванович смотрел на Павла чуть-чуть с улыбкой и сострадающе.

— Тяжело, Павел Дмитриевич?

— Тяжело…

— Несчастный ты человек, Павел Дмитриевич!

— Да, Петр Иванович…

Павел медленно перевел взгляд на Александру Васильевну, собравшуюся оставить мужиков одних, и, несмотря на свои неимоверные страдания, хитро-хитро подмигнул ей. Перед обедом, до приезда Петра Ивановича, он уже приходил и просил у Александры Васильевны три рубля на похмелье, но Варка успела побывать у Мезенцевых раньше, и Павлу было отказано. Он не обиделся — знал, что это Варкина работа, и теперь надеялся получить три рубля у Петра Ивановича. Но как только Павел перестал смотреть на Александру Васильевну, она, уходя, неумело подмигнула Петру Ивановичу: не давай. Павел перехватил ее взгляд, и положение его теперь затруднительно: послушает Петр Иванович жену или не послушает.

Павел сидит на пороге, о деньгах не спрашивает, а все время смотрит в глаза Петру Ивановичу.

Не говоря ни слова, Петр Иванович идет к красному шкапику с голубыми створчатыми дверками, возвращается и энергичным жестом протягивает Павлу две хрустящие бумажки — шесть рублей.

Павел прячет деньги в карман не сразу, а некоторое время держит их перед собой, чтобы ощутить, прочувствовать, что они у него в руках. Только после этого он вытягивает на полу правую ногу в кирзовом сапоге, засовывает шесть рублей в карман новеньких, сильно измятых брюк. Щупает, на месте ли деньги, сгибает ногу, ставит коленом к колену, прицеливается в Петра Ивановича долгим взглядом, кажется: Павел сейчас заснет.

— Павел Дмитриевич! Когда пить бросишь?

— Сегодня, Петр Иванович. Три рубля пропью, а на три сахару возьму — ребятишкам.

— Попадет и мне, и тебе от Варки.

— Не-ет, она на вас не за это сердится.

— А за что?

— За дом.

— Это дом государственный.

— А был когда-то ее.

— Ее? Никогда не был.

— Как не был? Родилась-то она в этом доме! И жила, пока вы отца не раскулачили. Я маленький был, а помню.

— Так и скажи: это был дом ее отца.

— Ну, маленько не точно сказал.

— Надо точно говорить.

— Какая разница, — примирительно сказал Павел, медленно разгибая затекшую ногу.

— Разница больша-а-ая… Тебе известно, сколько коней было у твоего отца. Помнишь?

— Помню, а как же. Ни одного не было!

— А у Варкиного?

— Двенадцать.

— Это только коней!

— Знаю, как же! Я сколько раз замечал: Варка, когда мимо вашего дома идет, смотрит себе под ноги, будто сто рублей потеряла! Я сколько раз хохотал над ней!

— Зачем же хохотать? Лучше бы объяснил ей.

— Бесполезно.

— Почему?

— Баба есть баба, не поймет.

— Ты пробовал хоть раз объяснить?

— Объяснял.

— И что?

— Слушать не хочет.

— Плохо объяснял, — сделал заключение Петр Иванович.

Зашел Володя, вылил в бачок два ведра воды. Павел послушал, как Володя, позванивая ведрами, сбежал с крыльца, проскрипел воротами на огород.

— Он мне помогал мешки с пшеницей на плечо наваливать. Не поверите, вот таким был! — Павел показал от пола с полметра. Заметив, что Петр Иванович с интересом слушает, добавил: — Я, конечно, беру мешок порезче, а Володьке кажется, что это он так подбрасывает мешки! Вот такой был! — повторил Павел, снова показывая ладонью от пола. — Что говорить, ласковый парень.

Какую ласковость имеет в виду Павел? Что-то Петр Иванович не замечал за Володей такого качества. Он не стал ни о чем допытываться, сел на стуле, отвернувшись от Павла, задумался.

Павел, кряхтя как старик, встал с порога, посмотрел в окно и сел на прежнее место. Он несколько раз откашливался, царапая покорябанными ногтями стриженный наголо затылок, поправлял коротенькую, как у мальчишек, челку; прямые, черные волосы не слушались и ложились так же, как они лежали всегда, — чуть-чуть наискосок, направо.

Петр Иванович ни о чем больше не спрашивал Павла, не шутил и не смеялся, и Павел так объяснил молчание Петра Ивановича: сердится, что Павел опять загулял и забыл все на свете. Ничего нового тут для Павла не было. Сделать, как предлагал Петр Иванович, — бросить пить совсем или сократить хотя бы наполовину, — Павел не мог, но слушать Петра Ивановича, когда он говорил об этом, было приятно.

Звякнули дужки ведер, поставленных около ворот. Послышались бег, окрики, и Петр Иванович понял, что Володя гоняется за полугодовалым красным бычком, который не хотел пастись за мостом с другими телятами и мог часами мычать у крыльца, требуя капустных или свекольных листьев и мучного пойла. Бычка, наконец, удалось выгнать со двора, крики теперь слышались на улице, где Володя состязался с красным бычком в беге и хитрости.

Вошла Александра Васильевна, постояла на кухне, открыла шкафик, положила в горлач свежие куриные яйца, которые она достала из нового гнезда на стайке. Выдвинула из печи большой чугун с теплой водой, оставила его на загнетке, подошла к Павлу. — Чего сидишь?

— Не ругайте меня, тетя Шура.

— Как это не ругайте? Скажу Варке, пусть палку возьмет да палкой тебя! Какой у тебя праздник?

По улице, взглянув на дом Мезенцевых, прошла Варка. Походка бережная, голова с тоненькими завязанными косичками запрокинута, руки безвольно висят вдоль располневших бедер. Кажется: Варка идет так медленно, плавно и бережно потому, что спит, и боится себя разбудить. Под ногами у Варки путаются, ловят друг друга девочка лет четырех и крохотный, недавно научившийся ходить мальчик. Варка не замечает их.