Чтение онлайн

Собрание началось ровно в девять. В клубе ярко горел свет, и многим вспомнилось: в Белую падь привозили из Муруя или из Артухи звуковое кино, и было что-то необычное в том, когда гулко и радостно начинал тарахтеть движок, — кино показывали в школе, клуба тогда не было, — и в зале делалось так же ярко и празднично, как сегодня. Сколько было частей — и столько же раз вспыхивал во время кино ослепительно яркий свет, и он еще недолго горел, пока белопадцы в двенадцатом, а то и в первом часу ночи выходили из школы и спускались с высокого, в одиннадцать ступенек крыльца.

Послушать, что будут говорить про Дементия, пришли самые древние старики и старухи. Даже сторожа — все трое — были здесь. Они ждали: как только Дементий начнет отпираться, тут они ему и всыплют! До этого у них как было: и выспишься на ферме, и трудодни идут, и все тихо, спокойно, а Дементий все карты перепутал — ночь не спишь, и еще выговор получишь!

За столом, застланном красной материей, сидели бригадир, председатель, участковый и самые уважаемые колхозники четвертой бригады колхоза «Голос тайги». Петр Иванович сидел на первой скамейке со стариками и отвечал им на какие-то вопросы.

Дементию было предложено сесть сбоку от стола, чуть в сторонке, но он как будто не слышал об этом — подвинулся к столу, облокотился и сидел почти рядом с бригадиром. Тот недовольно взглянул на него:

— Дементий Корнилович, отодвигайся на старое место, тебя в президиум не выбирали!

В зале несколько человек засмеялись.

— Мы отодвинем тебя еще дальше, — мгновенно рассердившись, пообещал председатель и коротким взмахом ладони показал: отодвигайся! Дементий, грохоча стулом, отодвинулся с таким видом, как будто ему было все равно.

Бригадир поднялся из-за стола как-то тяжело, неловко — или из-за тесноты за столом, или из-за того, что все, о чем придется говорить сегодня вечером, почему-то случилось в Белой пади, — вроде как часть вины за это ложилась на бригадира.

— Слово, товарищи, имеет участковый Василий Емельянович Бондаренко!

Бригадир как будто нехотя сел. В следующее мгновение, как и большинство собравшихся, он с интересом стал смотреть на участкового, ожидая чего-то сверх того, что уже все знали. Видимо, и участковый понимал, что от него чего-то ждут большего, чем то, что он может сказать, и он, может быть, из-за этого не торопился говорить. Когда стало совсем тихо и дальше молчать нельзя было, он сказал:

— Товарищи колхозники, вы знаете, что творилось около дома Мезенцевых и в Белой пади… На кого мы только не думали, кого только не подозревали! Один человек сумел бросить тень на всю деревню! Дементий угрожал дому Петра Ивановича! Он ходил по ночам! Вот в этих сапогах!

Василий Емельянович вылез из-за стола, взял с подоконника сапоги, прикрытые зеленой шторой, и поставил их на краю сцены рядом с Дементием.

— Узнаешь сапоги, Дементий Корнилович?

— Мои, — нисколько не отпираясь, сказал Дементий и сам смотрел на сапоги как на чудо. Потянулся было к ним рукой — коричневато-желтой от загара, с огромными венами, — но тут же рука остановилась в воздухе и снова легла ладонью на колено, полностью закрыв его.

— Пусть скажет, зачем ходил! Что ему надо было от Мезенцевых?!

Дементий, гладко выбритый, в темно-синем диагоналевом костюме и в начищенных ботинках сидел, слегка пригнувшись, положив ногу на ногу, и с полуулыбкой щурился в зал. Иногда он, как будто подражая Петру Ивановичу, надевал ботинки и чистил их до такого же блеска, как учитель. Раньше ему никто ничего не говорил, а сегодня колхозникам это не понравилось — никакого сходства между Дементием и Петром Ивановичем все равно не было. Как позднее смеялись белопадцы, сапоги подвели, а ботинки — не помогли!

— Ишь расселся! Вырядился как на праздник! Давай рассказывай!

— Ты встань, — показывая от стола рукой вверх и едва сдерживаясь, попросил Благодеров. Дементий не хотел, чтобы на него при всех кричал председатель колхоза, но все равно поднялся не сразу. Как будто кого-то разыскивая, оглядел притихший зал, с трудом погасил улыбку.

— Все собрались, это ж надо! Меня судить пришли! Петр Иванович, может, я украл у тебя что-нибудь?

— Ближе к делу, Лохов! — потребовал бригадир, стараясь не смотреть в ту сторону, где сидели на одной скамейке пятеро Лоховых — Арина с сыновьями и дочками. Старший сын Сергей сидел на другой скамейке. Он не сводил острого взгляда с бригадира, как будто предупреждая его: «Полегче, Михаил Иннокентьевич, а то будешь иметь дело со мной!» Лоховских зятевей и невесток бригадир не считал. Если всех считать, то получится, что в клубе не меньше половины родня Лоховых.

— Что мне, стоять или сидеть? — повернувшись к столу, спросил Дементий.

— Ноги не отвалятся, постоишь, — сказал бригадир. — По часу или больше стоял у Мезенцевых на огороде! — Бригадир не выдержал и засмеялся. Вроде грубо сказал бригадир, но Дементий не мог на него обидеться — засмеялся бригадир, и Дементию стало легче. Он отодвинул от себя стул, чтобы, чуть чего, не сесть снова: его так и подмывало делать все наперекор.

— Это ж теперь сентябрь, а то в августе было, — начал рассказывать Дементий. — Потерялась Нюрина корова. Ходил я ходил, и Колю своего отправлял, — нет коровы, хоть плачь. Иду по задам домой, настроение паршивое. Дай, думаю, зайду к Петру Ивановичу. Правда, и поздновато было. Если, думаю, не спит, поговорим, и домой. Перелез я через воротца, как сейчас помню, снял две верхние доски, перелез, — а доски закладывать не стал: если, думаю, света нет в доме, то вернусь, потом закладу. Прошел по дорожке мимо бани, поднялся на горку — горит свет! Я остановился: что делать? Я уже решил, что не пойду, не буду человека тревожить, а сам стою и смотрю. Луна светит, копны стоят, да много! Я зеленку только косить собирался, а у Петра Ивановича уже в копнах. Дорожка ровная, как на лугу, чистая, иголку урони — и найдешь! Посмотришь на свой дом, огород, покос и думаешь: мое это или чужое? Глаза бы не глядели! А у Петра Ивановича стою в темноте и как будто днем вижу: тарелки подсолнухов в два раза больше моих, сено душистое, картошка и огурцы крупнее… Еще как-то раз зашел снизу и посмотрел на дом. Правда, поздней тогда было — у Сергея засиделся.

— Че смотрел-то? — спросил Егор Кофтоногов.

— Я ж рассказываю: стою и смотрю, интересно мне.

— Че ночью смотреть, каво увидишь?

— А мне никого и не надо было.

— Тебя, дядя Дементий, не поймаешь: то, говоришь, Петра Ивановича надо было, то никаво не надо… Че путашь, говори начистоту!

— А ты не вмешивайся, — сказал Дементий. — Твое дело в кузне по наковальне стучать.

— Че ко мне не ходил, — издевается Егор. — У меня тоже дом большой, и в огороде хорошо растет!

Все хохочут, представляя, как Егор поймал на огороде Дементия и мнет ему бока, а скорее всего, влепил ему заряд соли или бекасиной дроби.

Дементий продолжал рассказывать:

— Через день или два слышу разговор Коли с Володей: кто-то ходит ночью около дома Мезенцевых. Хотел я сказать, что это я ходил, а потом думаю: зачем про себя рассказывать? А вдруг еще кто-нибудь пройдет по огороду учителя, я что, буду за всех отвечать? Вскорости встречает меня Петр Иванович: так и так, кто-то ходит! А перед этим мужик какой-то про Петра Ивановича спрашивал… Почему он не зашел к Мезенцевым, не знаю.

— Был мужик-то или не было? — спросил бригадир.

— Был, чтоб мне не сойти с этого места! Я Петру Ивановичу рассказывал про этого мужика…

— Дальше.

— Дальше сам Петр Иванович виноват: он мне мысль подсказал! Дай-ка, думаю, проверю, такой ли ты смелый, как был раньше…

— Интересно ты объяснил, Дементий Корнилович! Только, однако, не так было дело, — сказал Иван Черный. Он редко когда говорил, и все повернулись в его сторону. — Ты по другой причине ходил около дома Мезенцевых. Помнишь, как жили на Татарском, ты мне чуть голову литовкой не срубил за то, что я стал косить недалеко от тебя? Покос-то был ничей!