Чтение онлайн

— Ты тоже изменился, — негромко отозвалась она.

Отец усмехнулся, в глазах мелькнула легкая грустинка.

— Мы не молодеем. Спасибо, что позвонила, дочь… Не думал, что однажды вновь услышу твой голос. Что увижу.

— Почему?

Глупый, от стресса слетевший с губ прежде, чем она успела подумать, вопрос. Они с мамой приложили все силы, чтобы вычеркнуть его из своей жизни. Как бы Уля его ни любила, а простить ему решение их оставить не смогла. А может, не смогла потому, что слишком любила. Предательство от тех, кого слишком любишь, особенно болезненно. Понадобилось долгих четырнадцать лет и весь внутренний ресурс, чтобы попробовать принять новый расклад. Чтобы разрешить своей голове мысль, что отцу может быть нужен кто-то еще, кроме них, что он может еще кого-то любить. Чтобы эту мысль узаконить и с ней примириться. Чтобы перестать вспоминать, как долгое время плакала и кляла его мама. Чтобы осознать, что твоя собственная любовь до сих пор трепыхается в сердце, чтобы услышать её слабое дыхание. Чтобы вновь ощутить в себе желание заглянуть в отцовские глаза.

Поморщившись, папа горько улыбнулся:

— Знаешь, наверное, не было и дня, чтобы я не думал о тебе, — произнес он хмурясь. Две и без того заметные складки меж бровей превратились в каньоны. — Но настал момент, когда на смену желанию бороться за своего ребенка пришло смирение. Годы бесплодных усилий упрямо говорили об одном: все мосты сожжены. Я опустил руки и сдался. Отказался от попыток к тебе прорваться, сосредоточился на том, что у меня есть. Много лет я жалею об этом каждый день… — наступившую тишину разрезал глубокий вздох. — Я должен был проявить настойчивость, но пошел у Нади на поводу и оставил вас в покое. Прости меня. Если сможешь.

«Значит, ты жалеешь?..»

В папино бесхитростное раскаяние очень хотелось верить. И, вопреки горькому чувству обиды, что вновь поднялось внутри, Ульяна пробовала поверить. Очень осторожно. По пути сюда она пообещала себе попытаться его услышать и взять от встречи всё, что он будет готов ей предложить. Сегодня недомолвок не останется.

— И ты меня, — чуть помолчав, ответила Уля. Потребность проговорить свою боль и расставить все точки, отпустить его уже, наконец, или принять таким, каков он есть, вынуждала открывать рот и произносить рвущиеся из сердца, но застывающие на языке слова.

— За что? — отец удивился так искренне, словно и впрямь не допускал в собственной голове мысли, что и её есть за что прощать.

Ульяна прикрыла отяжелевшие веки, пытаясь унять подступающие к горлу слёзы.

— Не знаю. За подростковый максимализм, — дрогнувшим голосом произнесла она, не решаясь на него взглянуть. Заставить себя открыться, показать отцу, что творится у неё внутри, пока не получалось. — За то, что отказывалась нормально поговорить. Мне было… сложно, понимаешь? Все эти годы мне казалось… не знаю… что ты просто взял и бросил. Просто потому, что мы тебе надоели. Променял нас. И прикрылся каким-то убогим кризисом. Это же очень удобно ­– кризис! На него всё можно свалить! А теперь… У меня этим летом… — слова давались Уле с огромным трудом. — «Невозможно…» — В общем, теперь я хочу понять, что тобой тогда двигало. Объясни.

— Ты правда хочешь знать? — папин голос зазвучал сдержанно, спокойно, но ей чудились в нём нотки нерешительности.

«Значит, все-таки не кризис?..»

— Да… — ответила Уля тихо, распахивая ресницы. — Я думаю, да.

Пристальный, потухший взгляд из-под нахмуренных бровей сообщал Ульяне о том, что папу она озадачила. Казалось, сейчас он взвешивал все за и против её просьбы. А возможно, и нет. Возможно, отец пытался нащупать границы откровенности, за которые не стоит заходить.

«Я не маленькая, я смогу понять…»

— Может быть, услышав, что я тебе сейчас скажу, ты встанешь и выйдешь. И я не смогу тебя за это винить. Поэтому сначала, — папа залез в карман пиджака и, достав оттуда маленький конверт, протянул ей, — возьми, пожалуйста. Это тебе. Хабаровский край. Поселок Ванино, если совсем уж точно. Я хочу, чтобы он был с тобой.

Совсем легкий. Скрученная бумага поддалась подрагивающим пальцам, и на ладонь выпала деревянная подвеска на тонком кожаном шнурке. Маленькая, странная, словно бы потёртая временем и чьими-то пальцами фигурка непонятной птицы. Уля подняла на отца вопрошающий взгляд.

— Это птица гаруа. Позавчера перед отъездом один орочи{?}[Тунгусо-маньчжурский народ, живут в Хабаровском, Приморском краях; коренной малочисленный народ] мне её подарил. Сказал: «Отдашь своему ребенку». Я сразу о тебе подумал, — в подтверждение сказанному отец кивнул – медленно, уверенно. Будто не хотел, чтобы она хоть на мгновение засомневалась, о ком он тогда думал. — А еще сказал, что сам шаман над ней когда-то камлал{?}[Камлать – ворожить, выкрикивать заклинания под удары бубна или хлопанье в ладоши]. А их, знаешь, совсем почти не осталось, шаманов.

Наверное, недоумение в её глазах отразилось неподдельное, потому что папа терпеливо пояснил:

— Это амулет, Уля. Оберег. Орочи использовали фигурки птицы гаруа для защиты своих детей от злых духов. Пытались через фигурку передать ребенку лучшие качества гаруа. Её сущность сходна с сущностью мифической птицы феникс, а феникс, ты знаешь, является символом обновления, возрождения и вечной жизни. Пусть будет с тобой.

«Феникс?.. Как у него?»

Не то чтобы она слепо доверяла амулетам, но… Отец всегда с огромным уважением относился к традициям коренных народов, жизнь положил на изучение их культуры, быта и верований. Он являл собой неиссякаемый источник историй и сказок, привезенных с Севера, Сибири и Дальнего Востока, и в детстве Уля слушала их, открыв рот и развесив уши. Кстати, не одна она: если дома папу заставал Егор, то тоже просил что-нибудь интересное рассказать. Серьезность, с которой отец сейчас говорил об этой птице, подкупала.

— Спасибо… — пробормотала Уля, вешая подвеску на шею. — Значит, ты все ещё занимаешься этнографией?

— Это ведь моё призвание, дочь. Пока на пенсию не попросят, буду заниматься. Я же с твоей матерью как познакомился? — усмехнулся он. — Приехал на Камчатку эвенов{?}[Коренной народ Камчатки] изучать. Влюбился и забрал её в Москву.

— Я помню… — сдержанно кивнула Ульяна. Эта история всегда очень ей нравилась, потому что в её голове выглядела невероятно романтично. Чуть ли не сказкой, в которой принц увозит в столичный замок простую девушку с края Земли. Впрочем, выпускницу кафедры русской филологии психолого-педагогического факультета Камчатского государственного университета «простой» назвать можно очень условно. Папа вот не устоял.

— Кстати, в сентябре к бабушке поеду, — немного помолчав, добавила Уля. Вдруг стало интересно, что он на это скажет.

— Правда? — казалось, новостям отец обрадовался. Они всегда были в ладах. От бабушки Уля ни разу не слышала в его адрес ни одного дурного слова, и он платил ей той же монетой. — Одна? Или с матерью?

Уля ободряюще усмехнулась сама себе. Честно говоря, мысли о путешествии в одиночестве начали щекотать нервишки, ведь до этого она выезжала куда-то только с мамой. Растущим беспокойством в груди отзывалось понимание, что мать до сих пор не в курсе её грандиозных планов. Мало ли… не отпустит.

— Одна. Мама всё еще работает, у неё учебный год как раз начнётся, — повела она плечами. — А бабушка что-то у нас сдает.

— Я рад слышать, что Галина Петровна ещё… держится, — кивнул папа. — Передавай от меня привет, если, конечно…

— Передам.

Уля замолчала и испытующе уставилась на отца. Ответ на главный вопрос до сих пор не прозвучал, но она знала, уже была уверена, что не уйдет отсюда, пока его не получит.

— Ты ждешь… — мгновенно поняв причину повисшей в разговоре паузы, тяжело вздохнул он. — Дочь, сейчас это может звучать как оправдание. Это может оказаться сложно понять. Но прошу тебя… Ты уже взрослый человек. Попробуй.