Чтение онлайн

— Один раз всё-таки поверил и привязался. Была там одна нянечка, даже имя её помню – Зульфия… … … Хм… Вот она меня почему-то среди всех выделяла. Могла по голове погладить, на руки взять… — мёртвый голос внезапно дал дрожи, послышался протяжный, шумный выдох. И еще один. — Тебе, может, смешно или дико это слышать, ты к такому привычная, а мы ничего этого не знали. Ну и вот… В общем… В общем… Да бля, Элис, какого черта ты это устроила, а?.. — простонал Том. — Она стала говорить, что к себе меня возьмет, [буду жить с ней?]. Мне тогда четыре было, я уши развесил, даже мамой стал её называть, привязался как щенок, ждал её, как мать родную не ждал. Каждому слову верил. Первый и последний раз там «мама» у меня была. В общем, вселила в меня надежду эту… Что… А потом сказала, что … … … не может взять, потому что у самой трое, четвертого ждёт и совсем тесно будет. И уволилась. И не пришла больше. … … … Не вернулась за мной. … … … В общем, вот так. Как-то… … … … Кстати, читать меня она учила. Увидела интерес к книжкам. … … … Читать мне нравилось: можно было спрятаться от реального мира в совсем другом. Светлом. Добром. Что бывает свет и добро, я оттуда узнал.

— Помню, как к комиссиям готовились: драили всем составом весь детдом: полы, стены, окна, двери, [унитазы?]. … … … Потолки, блядь, только не драили – не дотягивались. В ледяной воде. У нас там другой и не было. Еле тёпленькая или лёд. … … … Из всех щелей дуло, холодно было пиздец, особенно зимой. Газетами затыкали. Всегда в тряпье, как [цыганята?] какие-то, а как большие дяди или потенциальные родители приходили, так рожи наши чумазые отмывали, одевали … … … Даже обувь выдавали новую, почти по размеру. Девчонкам косички заплетали такие тугие, аж глаза у них слезились. И смотры устраивали. … … … Они приходили, а мы блестели перед ними начищенными физиономиями, как пятаки. Я это всё не любил. Они там сватали всех. Почти … … … Кроме меня … … … Про меня прямо говорили, что я подкидыш и чёрт знает, какие у меня там гены и болезни. «Вы же понимаете…», — слабо передразнил Том кого-то.

Его голос, еле слышный, вновь стал ровным: в нём снова звучало полное смирение и принятие. Выровнялось дыхание. Этот монотонный монолог Уля слушала с закрытыми глазами, грудную клетку разрывало, слёзы текли ручьем, она не могла их остановить. Кап-кап. Ей казалось, что, должно быть, он истерзан, раз говорит о таких жутких вещах с таким пугающим равнодушием. Лишь иногда из него пробивалось и становилось понятно, что боль жива.

— [Медосмотр?] помню два раза за восемь лет, и то для галочки. На восьмом году я потерял надежду, что меня возьмут. Они уходили, а мы – назад в свои обноски казенные. ... ... ... Выдавали ботинки чуть ли не раз в год, если они у тебя развалилась ­– твои проблемы, решай, как умеешь. [Клей?], шей, чё хочешь – других нет. … … … Вообще, у нас не принято было эмоции показывать, плакать там, жаловаться или ещё что, это слабостью считалось. Ты не мог быть слабым, нельзя. Ты должен был уметь подавлять эмоции, и мы подавляли. Так хорошо научились подавлять, что я до сих пор не могу себя заставить их показать.

— [Жрать?] хотелось постоянно, — апатично продолжил Том. — В столовке видели только картошку, размазанную по тарелке кашу и хлеб. Поговаривали, что повара и воспиталки продукты домой забирали… Ну… Кушать-то всем хотелось. Я потом на бананы таращился, как на диковинку заморскую. … … … Да и вообще похож был на Маугли в этом «дивном новом мире»... — он там словно бы усмехнулся, но от усмешки этой веяло не иронией, а безысходностью. А затем послышалось шуршание и кошачье мурлыканье. Значит, есть всё-таки душа живая рядом… — Ничего своего не было и быть не могло. Всё – [общак?]. У меня когда появились первые личные вещи, я их прятал, ни с кем не делился, вот так. И до сих пор мне тяжело своё отдавать. … … … Есть одна девушка, для неё не жалко, но это… … … … Одежду по привычке занашивал. Мама моя приёмная покупала новую, а я смотрел и понять не мог: зачем? Ведь на этой даже дырок еще нет, не то что… Это была лично мне купленная одежда, я её так любил, всё расстаться не мог.

— Про нас много что говорят, — Том замолк и тяжело сглотнул. — Мол, у нас гены херовые и мы очень агрессивные. … … … М-м-м. … … … Вы нас боитесь, ждёте от нас неприятностей, приговор заранее выносите. Не хотите увидеть, судите. … … … А нас так жизнь научила: или ты или… От нехуй делать я не нападаю, но если нужно защитить себя или своих… Своих я в обиду не дам. … … …О травмах могу [лекции?] читать. Так что обращайся, если что… Не, нах, пусть не пригодится.

— Что еще?.. — потерянно пробормотал он. Голос совсем ослаб и растворялся теперь в окружающей его и просачивающейся в неё пустоте. — Четвертый десяток разменял, а мои страхи меня жрут. Не умею… доверять. Избегаю близких отношений… Пользуюсь людьми, даю пользоваться собой, и адьос… Значение для меня имеют от силы три человека, об остальных и не вспоминаю. … … Извини. … … С одиночеством смирился и привык. … … … Ни детей, ни человека своего нет. … … … Семьи нет. И не будет. … … … Боюсь, что мой ребёнок может оказаться там… Случайные связи?.. Больше не хочу… Они [бессмысленны?], бестолковы… Пусты… И… Как это слово? … Чреваты. — Том рвано выдохнул и с этого момента зазвучал совсем глухо: так, будто положил на лицо подушку или ладони. — Я всё одного понять не могу… Зачем [рожать?] было? ... ... ... Может, они правы, и она [шалавой?] была. Может, она [залетела?] и слишком поздно узнала. Может, у неё там и без меня семеро [по лавкам?] уже сидели. … … Мне иногда снится, что я маленький и меня руки держат… И глаза близко… И голос баюкает. И мне хорошо и спокойно… Безопасно… Не знаю, может, и держали, и баюкали… А может, мозг просто [зациклился?]… Не хочу быть причиной исковерканной жизни, не хочу больше портить [чужие?]. … … … Не хочу иметь к этому никакого отношения. … … ... Недавно тут [попробовал?] одну другой заменить… И понял, что… это всё… пыль. Тщета… [Грязь?]. Только человеку херово сделал. … … … Пусть она и понимала, на что соглашалась, пусть ей на мораль [похер?]. А всё равно… [Тошно?].

— Ещё месяц назад жил в уверенности, что [любить?] не умею и не научусь. ...У неё там свои [шуры-муры?]. А меня за что любить? Не знаю. Такого. Приёмные родители… Первые лет семь никак не мог [поверить?]... Иногда накатит жёстко, приснится очередной кошмар, и опять просыпаешься с чувством, что никому не [нужен?], что повинен перед миром … … … Уже фактом рождения. Вспоминаю своих – маму, отца и… Немножко отпускает… … … … … … … … … Нормально у меня всё, грех жаловаться. Наверное, это всё. … … … Ты говорила, легче станет? Чё-то нихуя.

..

Неделю назад она Тому плакалась на несчастную любовь. Обвиняла в молчании, в закрытости. Обижалась на тишину в ответ, хотела, чтобы её пожалели, погладили по головке и принесли извинения за душевные терзания. А сейчас… В Ульяне боролись чувства стыда, сожаления, сострадания, досады, горести. Скорби. Грудь раздирало, подкатившая тошнота не отступала, глаза горели, щёки стянуло: солёные дорожки подсыхали и намокали, подсыхали и намокали. Уля не понимала, что теперь. Как переварить? Как спать? Как себя вести? Что сказать, когда никаких слов нет?

Нужно ведь что-то сказать… Что? «Том, мне так жаль». Он не хочет, чтобы его жалели, все его интонации об этом сообщали. Не примет он никакой жалости. Не сдалась она ему. «Том, есть люди, которым ты нужен. Помни об этом». Да-да, он сразу и поверит, конечно… Сам сказал, что не доверяет никому. Что значение для него имеют трое. Явно не входит она в их число. Нужны ли ему сейчас вообще какие-то слова? Всё это пустое сотрясение воздуха, никчемное, бестолковое. Уля ощущала полную, абсолютную беспомощность. Ничего. Ничего она не сможет для него сделать.

23:37 Кому: Том: Ты не пробовал найти родную мать? Кого-то из своих?

23:42 От кого: Том [аудиосообщение]: Зачем? Был бы я ей нужен, сама бы давно нашла. Я перестал её ждать лет в пять. Знаешь, [свои?] – это кто?.. Свои – это те, кто жизнь на тебя положили, а не хуй, — выдохнул Том. У него вновь что-то упало, раздался еле слышный шелест: кажется, он тихо ругнулся. — Свои – это те, о ком ты думаешь с благодарностью, а не с равнодушием. … … … Свои – те, кто тебе опору дал, а не выбил её из-под ног. Это кто научил жить, а не сложил с себя ответственность за совершенные ошибки. … … … Вот кто свои. М-м-м… Да.

23:45 Кому: Том: Чем я могу тебе помочь? Хочешь, сама приеду как-нибудь? Повидаемся…

23:45 От кого: Том [аудиосообщение]: Не заставь жалеть о сказанном. Закрыли тему.

В опьянённом исповедью мозгу мелькнула мысль, что у них с Егором похожи тембры. Не хочет Том. Не примет к себе никакого сочувствия. Ничего не примет от неё.

23:46 От кого: Том [аудиосообщение]: Если бы я хотел что-то сказать родной матери, я бы сказал ей это

23:46 От кого: Том [вложение]: I Know – Placebo

Еще несколько секунд, – и его голосовые исчезли на глазах. Одно за другим, как не было. На память об этом разговоре Том оставил лишь скинутые друг другу песни.

И мелкие, частые-частые стежки боли на сердце.

По-живому шил.

Комментарий к

XXIV

. Том Наверное, я должна что-то сказать. Здесь две крайне важные мне сцены, но придется выбрать между ними (места тут мало). Том. История Тома – реальна. Сейчас “там” и правда “трава зеленее”, однако не везде. Наша страна огромна: помимо миллиоников, на которые направлено всё внимание властей и общества, жизнь идет в Богом забытых поселениях: деревнях, селах, маленьких городках. И там такое до сих пор может происходить. Плохо – не везде. Но и хорошо тоже, увы, не везде. Детство же Тома пришлось на девяностые годы. Тогда страна выживала, выползала из-под обломков. Во что-то из его сбивчивого рассказа вам может оказаться трудно поверить. Однако здесь нет вымысла. Собирались и изучались материалы, пристально вычитывались интервью с выпускниками детдомов, странички соцсетей. Возможно, я соберусь с духом и в послесловии к работе (если оно будет) скажу больше о мучительной социальной адаптации и перемолотых душах детей-сирот. История продолжается.