Чтение онлайн

Это дело наших воздушных сил — принять меры против Люфтваффе. И они принимали их. Нанося удары по тылам противника, летчики союзников не только управились с Люфтваффе, но позаботились и о том, чтобы немцы были лишены маневренности также и на земле — из-за необходимости перекладывать железнодорожное полотно, заполнять воронки на дорогах и восстанавливать взорванные мосты. И когда мы пришли туда, где был ближайший тыл немцев, мы воочию убедились, с какими трудностями связано продвижение немецких армий среди подобных препятствий. По мере продвижения за Сену мы на своем опыте все лучше уясняли себе, в какой хаос ввергли наши собственные воздушные силы всю транспортную систему Европы.

Дойдя только до Парижа, мы уже растянули свои линии снабжения от побережья до ста пятидесяти с лишним миль, а от Парижа к ближайшему пункту германской границы — двести миль пути. Снабжение наземным путем осуществляется при помощи железных дорог, грузовиков и трубопроводов. Бензопровод можно прокладывать со скоростью лишь нескольких миль в сутки. К этому надо добавить перерывы, необходимые для восстановления мостов через широкие реки. Несложные участки железнодорожного пути поддаются быстрому восстановлению, но через глубокие ущелья и даже небольшие речки движение может осуществляться лишь по самым прочным мостам. Для восстановления шоссейной дороги достаточен понтонный мост, который можно навести в течение нескольких часов (если нет обстрела). Но шоссейные дороги — наименее эффективный из всех трех путей снабжения. Пользуясь ими, приходится расходовать те самые шины и бензин, которые должны быть доставлены на фронт; кроме того, этот вид транспорта требует огромного количества оборудования и обслуживающего персонала.

Мы прошли Париж всего через двадцать два дня после прорыва. Ясно, что, начиная с Парижа, удлинение коммуникаций должно было стать серьезной проблемой. Но сомнительно, чтобы в этом отдавали себе отчет в Америке, так как на карте положение выглядело так, будто, находясь в Париже, мы почти так же близко от Англии, как и тогда, когда находились в Авранше, а достигнув бельгийской границы — оказались даже еще ближе к ней. Но порты Ла-Манша были разрушены, и сама английская армия, занявшая их, была лишена возможности их использовать. А полевые склады находились позади, на побережье Нормандии: там лежали сотни тысяч тонн запасов — сгруженных, рассортированных, зарегистрированных и ожидающих тех, кто в них нуждался. И нам приходилось ездить назад, на побережье Нормандии, чтобы пользоваться ими.

Весь пройденный путь от Сен-Ло, через Авранш и Париж, до германской границы приходилось проделывать обратно, чтобы достать на побережье любой предмет — от 33-тонного танка до папиросы. Для англичан, занимавших побережье непосредственно к западу от Сены, доставка была сравнительно несложной, прямо по берегу; но даже и этот маршрут тянулся на двести с лишним миль. Американцам же приходилось доставлять свои запасы с занимаемого ими побережья, огибая полосу территории, примыкающую к английской зоне, чтобы избежать чудовищных заторов. Только наладив эту переброску, могли они начать свое продвижение к Германии. По мере продвижения путь все удлинялся: сто, двести, наконец, добрых четыреста миль. Получилось вроде того, как если бы каптенармусы, чтобы накормить бойцов завтраком, всякий раз совершали путешествие из Нью-Йорка в Буффало на грузовике.

На этом этапе кампании приходилось думать уже не о противнике, поскольку он из кожи лез, чтобы только уйти от нас. С 24 августа (момент форсирования Сены) до 13 сентября (момент первого прорыва Западного вала) не работники оперативного отдела — стратеги и тактики, а органы снабжения контролировали ход военных действий и определяли, где должен проходить фронт. Еще не окончив свою битву, они поставили по-новому всю проблему командования и управления союзными армиями в Европе, подвергли первому серьезному испытанию их верховного главнокомандующего, вызвали необходимость пересмотреть самое понятие об его обязанностях и породили дискуссию, которую историки, несомненно, будут продолжать еще лет пятьдесят.

В ходе самого преследования противника от Сены до Антверпена и далее до германской границы произошел только один имеющий историческое значение эпизод: союзники отрезали часть свежих германских сил, отступавших из района Па-де-Кале. Германское верховное командование никак не могло освободиться от владевшего им с самого начала беспокойства за Па-де-Кале и от мысли, что высадка союзников в Нормандии — в конце концов, быть может, лишь диверсия. В течение всей кампании в Нормандии оно держало свою Пятнадцатую армию близ Кале — на случай нового десанта. Видя, что положение в районе высадки ухудшается, немцы стали обирать Пятнадцатую армию, черпая из нее подкрепления, но, расходовав их крайне осторожно, так что главные силы их резервной армии оставались на месте, с тревогой следя за тем, что происходит по ту сторону пролива, в скалистом районе Дувра, и ни на мгновение не выпуская оружия из рук.

Когда американская Первая армия прорвалась через Сену на восток, этот германский резерв оказался под угрозой быть отрезанным. Его еще можно было бросить против американцев, чтобы сделать последнюю попытку помешать им форсировать Сену, но получилось так, что германский главнокомандующий Западным фронтом упустил момент и оказался вынужденным дать приказ о поспешном отступлении. До этого германская Пятнадцатая армия, о которой идет речь, не сделала ни одного выстрела.

Путь ее отступления проходил через город Монс — на бельгийской территории, у самой французской границы. В конце августа, через несколько дней после падения Парижа, ее соединения выступили на родину, скорее в походном порядке, чем в боевом строю. Немецкие командиры не знали, что одна танковая дивизия американцев прошла Монс и находится уже близко к германской границе, а одна пехотная американская дивизия посажена на грузовики и спешно отправлена на север и восток, в район самого Монса.

Там, отделенная расстоянием в двадцать пять миль от ближайших дружественных частей, американская 1-я пехотная дивизия была расположена на широком пространстве, — один батальон в одной деревне, другой в соседней, фактически утратив способность передвигаться, так как она израсходовала весь свой бензин в длительном марше.

И здесь-то отступающая из района Кале немецкая армия нарвалась на нее!

Американская пехотная дивизия в боевых условиях насчитывает пятнадцать тысяч штыков. В действительности же в боях у Монса каждый раз участвовало одновременно всего несколько тысяч. Этими силами удалось в течение сорока восьми часов вывести из строя около шести тысяч немцев и захватить двадцать две тысячи в плен. Одна немецкая колонна за другой, с оружием и боеприпасами, упакованными для предполагавшегося мирного переезда, в главе с офицерским составом, разместившимся 5 лимузинах, наталкивалась на сооруженные американцами дорожные баррикады или деревенские здания, наспех обращенные в опорные пункты, и подвергалась уничтожению. Никто не предупредил немцев, что между Кале и Германией можно встретить американцев, и они попадались в засады, которых иные из них могли бы совершенно избежать, если бы сделали крюк в несколько миль.

Американская пехота задержалась в Монсе главным образом из-за отсутствия горючего. У нее не оставалось буквально ни капли бензина, кроме как в баках машин, без чего они вовсе лишились бы боевой подвижности.

Необходимость драться захватила американские части врасплох не меньше, чем их противника, так как немецкие колонны появились с той стороны, которую американцы считали своим тылом. Преследуемые 3-й танковой дивизией по приказу командования VII корпуса (включавшего в свой состав и 1-ю дивизию), фрицы попросту ушли от нее по бельгийской равнине. Все это дело было результатом того рода случайности, в которой очень мало случайного.

Чистой случайностью было то, что американская пехота оседлала те самые дороги, которые были отмечены немцами на их картах как безопасные пути отступления, и то, что немцы нарвались на такую американскую дивизию, которая сражалась в Африке, в Сицилии и в Европе с первого момента высадки союзников, — опытную дивизию, знавшую, как надо действовать в подобных обстоятельствах, и сумевшую обезопасить свой тыл, — дивизию, в которой повара и ординарцы умели драться не хуже среднего бойца любой еще не бывшей в деле дивизии. Но вовсе не случайным, а наоборот, заранее предусмотренным и продуманным было то, что Первая армия устремила самые опытные свои дивизии для захвата наиболее важных командных дорожных узлов на бельгийской границе.

Захваченные в плен у Монса немецкие офицеры были уверены, что война кончена. И генералы — тоже. Командир одного артиллерийского полка в чине полковника обратился к захватившему его офицеру с просьбой отвезти письмо его жене в Берлин: "Вы будете там через неделю". Генералы заявляли, что германская армия просто перестала существовать, что они уже много дней не получали никаких приказов из штаба и что им известно только о решении отвести всю армию на территорию рейха. Они сообщили нам, что Западный вал, достаточно оснащенный бетонными дотами и другими сооружениями, совершенно лишен защитников и что, насколько им известно, Германия не имеет резервов, чтобы занять эти сооружения гарнизонами.