Чтение онлайн

Уже на лестнице послышались крики. И я сразу взбесился. Пока я спускался, меня прошиб холодный пот, и я вздрагивал от каждого повторяющегося крика женщины. В большой комнате, заткнув уши, сидела старуха, старик рыдал; мне захотелось пришить их не раздумывая, но у меня не было при себе оружия. Сестра бросилась, плача, в отцовские объятия. Я вошел в соседнюю комнату, откуда доносились крики. Женщина, согнувшись, лежала грудью на столе спиной к двери. За ней стоял Зак, а другой парень за всем этим наблюдал, держа дрожащими руками винтовку в пяти сантиметрах от лица женщины. Они даже не заметили, как я вошел. Несколько минут я следил за этой сценой, одновременно завороженный и окаменевший, будто при виде вздымающейся волны, которая на тебя вот-вот обрушится; я точно во сне смотрел, как член Зака входит и выходит из женщины, на воспаленное, покрасневшее, сосредоточенное лицо Зака; я подошел к парню с винтовкой и что есть силы двинул ему кулаком в лицо, я ощутил его скулу, а потом его нос сломался под моими фалангами; я вырвал у него автомат и повернулся к Заку: он растерянно уставился на меня, прижимаясь к белым ягодицам женщины, которая тоже пристально на меня смотрела. Я вскинул оружие и нажал спусковой крючок; я увидел, что Зак напрягся, побледнел как мертвец, но не упал, ничего не произошло, потому что калаш стоял на предохранителе. Еще пару секунд мы смотрели друг на друга, я снял с предохранителя, и он пустился бежать со спущенными штанами, подпрыгивая, как тюлень, как загнанный зверь. Женщина разогнулась, бросила на меня умоляющий, невыносимый взгляд, я увидел ее промежность, и, непонятно почему, мне внезапно захотелось ее. Я вышел, хлопнув дверью. Все на меня уставились. Зак исчез, старики молчали с благодарным умоляющим видом, а мне хотелось размозжить им голову прикладом. Наконец я вышел, бросив:

— А вообще-то, делайте что хотите.

Я вдруг почувствовал, что устал или, скорее, мне все надоело, что мне не хотелось ничего, кроме этой женщины, но теперь слишком поздно, ничего не поделаешь. Я поднялся к выходу из деревни сменить часового, не ожидавшего меня там увидеть. Я сел на его место; увидел высохшие суровые горы, редкие кустарники и чахлые деревца, зеленый, лесистый противоположный южный склон, обжигающее солнце в зените, в воздухе витал запах мяты и тимьяна, напомнивший мне прямо посреди камней и скал волосы Мирны, у которой оказалась широко раскрытая промежность женщины, вытянувшейся на столе; непонятно, почему я не убил ту женщину, почему я не убил Мирну, почему два раза я пощадил Зака, почему я торчу здесь в богом забытой дыре в ожидании какой-то все более далекой войны, а настоящей войны так и нет, нет той жестокости, которой мне хочется; и тогда я свернулся калачиком в своей норе, словно ящерица.

Во второй половине дня я пришел в себя. Видимо, напряжение боя подействовало на меня сильнее, чем я предполагал, я сожалел о своей дурацкой выходке, понимая, что совершил ошибку, которая, вероятно, будет стоить мне собственного авторитета, моего престижа как бойца, не говоря уже о мести Зака. Я знал, что рано или поздно либо я должен буду его убить, либо он убьет меня. Странное, почти нереальное ощущение: вся эта история с Заком ради какой-то обыкновенной бабы, которую, в сущности, я сам хотел трахнуть. Я чувствовал, что я — на грани, что надо отдохнуть, мне хотелось снова обрести крышу и винтовку, увидеть летящих чаек в предрассветном небе. Я дождался солдата, который, по правилам, должен был сменить часового, и спустился, спросив у него, прислали ли нам нового офицера; оказалось, еще нет. Значит, я по-прежнему командовал отрядом негодяев. Я прошел через деревню, не встретив ни одного из своих, и заскочил в наспех сооруженный штаб, где находилась рация. Там я застал еще одного из назначенных вместе со мной командиров, который тут же выпалил, что одобряет мое поведение и что недопустимо насиловать мирных граждан. Я сразу заткнул ему рот, сказав, что сделал глупость, и он странно на меня посмотрел. Я сменил тему: что-нибудь новое передали по рации? Ничего, наверху по-прежнему идут бои, сдаваться они не собираются, они невесть откуда получили подкрепление.

Выйдя из штаба, я наткнулся на прогуливающихся двух моих людей и спросил у них как ни в чем не бывало, что они сделали с жителями, они ответили, что через некоторое время отпустили их. Похоже, они на меня особо не сердились. Я на них тоже. Я спросил, не попадался ли им Зак, они ответили, что не понимают, о ком идет речь.

Когда я поднимался по улице, у меня возникло ощущение, что я играю в каком-то фильме, что я — скверный актер в роли некоего персонажа, а роль ему не подходит. Деревня — совершенно неестественная декорация, солдаты и оружие казались смешными и несуразными. Кто-то играл в карты на увитом зеленью крыльце дома, кто-то спал, голый по пояс, притулившись около фонтана, прямо на земле. Дальнее эхо боев, временами доносимое до нас ветром, будто звучало с пластинки, раздавалось плохой, нарочитой, испорченной записью.

Я тоже уселся в этой декорации на каменную скамью и принялся чистить винтовку. Осторожно, аккуратно снял приклад, вытер с него пыль и копоть, протер ствол, потом прицел, положил его в чехол, протер бинокль.

Наступил вечер, ребята затянули песню, — казалось, мы на каникулах. Грустно было умирать, и я подумал, что, если в самое ближайшее время ничего не произойдет, я дезертирую и вернусь домой к себе на крышу.

Около девяти приехали, сигналя, три джипа, солдат пятнадцать вдобавок к нашему контингенту и новый офицер, которого я раньше никогда не видел. С густой бородой и противный на вид. Он собрал всех «начальников» в походном штабе. Представился и довольно детально обрисовал ситуацию на карте, которую повесил на стену. У него был напыщенный, уверенный вид, но в слишком высоком петушином голосе невольно сквозила некая слабость. Он объяснил, что их база все еще держалась, и если она не сдастся завтра или послезавтра, то не сдастся никогда, разве что свершится чудо, потому что они переделали укрепления и подготовили контрнаступление на север. Таким образом, мы должны были пройти горы форсированным маршем, пересечь дорогу, которую он показал нам на карте, и захватить холм, который мешал подобраться их подкреплению с другой стороны долины, пока основная часть войск завершала бы штурм. Выступаем через час.

Мы все переглянулись: накануне у нас уже был опыт ночного марш-броска в горах, и мы знали, что фактически невозможно передвигаться там с нормальной скоростью, не говоря уж о том, что так называемый форсированный марш обратился бы в невероятный фарс. При хорошем стечении обстоятельств мы пришли бы на место следующим утром, измотанные, растеряв половину состава.

Затем он перекомпоновал отряды. У меня осталась моя группа, но я толком не понимал, как быть дальше: хитрить, отдавая приказы в деревне, — одно, а командовать десятью солдатами в бою — другое. Потом он произнес слово «казнь», что вызвало улыбку у половины публики, и все встали. Я пошел собирать своих людей в левой и правой части деревни, каждый бегал в поисках солдат, фамилии которых никто не знал, что производило комический эффект, слышались окрики: «Эй, ты, как тебя там, ты, случайно, не с нами был?» Я надеялся, что Зак сменит группу, мне было бы не по себе, если бы он шел за мной в ночном походе. Я начал с часовых, поскольку знал, где их найти, а те привели меня к остальным, устроившимся в дальнем доме деревни. Зак был с ними, он постоянно смотрел на меня с вызывающим видом. Начинать разговор с ним — слишком поздно, да и о чем? Он знал, что я убил бы его на месте, если бы не стоял предохранитель, он видел, как я пальцем нажал спусковой крючок, он, видимо, думал, что я действовал из дурацкой щепетильности, что я струсил, как на парковке. Я не мог ему объяснить, он бы все равно не понял, впрочем, я сам толком не понимал. Эта баба мне — никто, и тем более никому из нас. Теперь ночью он мог подстрелить меня в первой же стычке, и ни одна живая душа ничего не заметит. Внезапно я почувствовал усталость. Парня, которому я, скорее всего, сломал нос, и след простыл. Всего одиннадцать человек и я. Я объяснил всем суть приказа, слушали недоверчиво. Среди них был совсем молоденький парнишка, лет шестнадцати-семнадцати, который внимал мне, будто я — посланец небес или вроде того. Приятно, но в то же время страшновато.

Через час мы стояли у выхода из деревни — мы должны были идти первыми как разведчики. Я потребовал дать нам РПГ и боеприпасы, и еще меня снабдили портативной рацией — скорее игрушечной, работающей не более чем на расстоянии двести метров по неровной местности. Зак шел впереди, я назначил его разведчиком. Мне неожиданно стало лучше; ночь была прекрасна, почти прозрачна, наполнена звуками и запахами. Когда мы тронулись в путь, я четко осознал, что эта злополучная база не сдастся никогда и что мы даже не увидим холма; это было даже не предчувствие, а уверенность, явное ощущение, что наш маневр обречен на провал и что я помру от пули Зака в голове, растянувшись у подножия сосны. Тем не менее я весело и радостно молча шагал под звездным небом. Единственное, что меня вправду беспокоило, это необходимость отдавать приказы: рядом со мной были парни, которые, словно марионетки, ждали, когда я скомандую им наступать, отступать, сражаться, умирать; одно сознание того, что у них есть командир, будто внезапно лишало их собственной воли, хотя накануне они прекрасно действовали по своей инициативе и никто им никаких приказов не отдавал. Я задавался вопросом, как они могли безоговорочно согласиться, чтобы мне поручили командовать ими по чистой случайности; впрочем, вероятно, при малейшем затруднении они снова обретут независимость, думал я, точно так же, как я, они понимают, что все это балаган, цирк, маскарад, где играют в войну.

Мы начали карабкаться, через несколько километров (два битых часа ходьбы) склон стал более пологим, горы словно расширились и скрылись в ночи, их будто поглотили длинные тени деревьев, скрывающие от нас небо. Я почти наугад выбрал направление, ориентируясь по склону и звездам. К счастью, ночь выдалась ясной, и мы видели, что у нас под ногами. Нам надлежало перейти ту самую узкую и обрывистую долину, на дно которой надо было спуститься, однако ночью трудно было представить себе топографию рельефа; сквозь деревья еле просвечивали чуть более темные, чем небо, промежутки, видимо горы. Я пытался понять, зачем нужно спускаться в эту долину, где мы становились настолько уязвимыми; я пытался понять, почему мы не можем пройти вдоль нее, но мне не удавалось представить себе ни местность, ни вражеские позиции. Еще час ходьбы по редкому лесу. Никаких изменений, пейзаж все тот же, только тени гуще — луна, вероятно, зашла за горы. Света хватало лишь на то, чтобы разобрать дорогу; я велел идти плотнее, чтобы никого не потерять. Товарищи подходили ко мне по очереди каждые пять минут и спрашивали, не должны ли мы уже куда-то прийти, но я понятия не имел, как могло выглядеть это «куда-то». Зак шагал где-то впереди меня за деревьями. Я взял на себя смелость оставить патрон в винтовке — на всякий случай: я не боялся, но следовало быть настороже. Через полчаса я сел и включил рацию. Ее надо было использовать исключительно в случае необходимости, потому что враг мог нас услышать, но она оказалась такой маломощной, что в горах посреди леса даже наши могли принять ее сигнал только чудом. Однако приняли. Сквозь посторонние шумы до меня донесся искаженный голос нашего командира. Все равно что говорить с потусторонним миром в ночи среди мрачных деревьев.

— Вы должны быть самое большее в пятистах метрах перед нами. Конец связи.

Я объявил привал, ребята сели на землю. Ночь вроде бы сгущалась. Из-за высоты и влажности похолодало, но, несмотря ни на что, половина солдат уснули. Зак спокойно спал как бревно в нескольких шагах. Иногда мне хотелось сказать ему: «Слушай, давай все забудем и начнем сначала» — или чтобы он пристрелил меня сразу на повороте с тропинки. Мне было примерно все равно.

Я знаком приказал двигаться дальше, но быстрее; через четверть часа склон стал гораздо круче, деревья встречались реже. Я взглянул на карту, скорее всего, это и была та самая долина. Не такая уж и узкая, ночью виднелся не противоположный склон, а огромные тени, которые могли бы вылезти из-за горизонта. Дно долины было достаточно ровным, растительность резко поменялась: другие деревья, другие травы. Мы дошли до подобия тропинки или полосы. Я еще раз взглянул на карту, тропа шла вдоль долины прямо посередине и должна была вывести нас на дорогу. Я приказал подняться немного по склону, не слишком крутому: так можно было идти дальше и, если что, где-нибудь укрыться. Я решил не пользоваться рацией, потому что по карте мы были уже в десяти километрах от вражеской дороги. Царило полное безмолвие, плотное и шуршащее, не слышно ни отзвуков боя, никого, ничего.

Мы все измотались, было полчетвертого, здесь казалось не так холодно, как наверху в лесу, но порывы ветра морозили мне потную спину. Меня прежде всего волновало, что мы не встретили никого из других групп. Они должны были находиться где-то поблизости.

Я знаком приказал замолчать и двигаться стрелковой цепью на разумной дистанции, чтобы не потеряться. Все почти одновременно передернули затворы, и в ложбине проливным дождем застучал металлический звук. Я не испугался, но почувствовал, что бой приближается, как если бы ветер принес его запах. Вдруг пришла уверенность, что мы не выберемся из этой долины; что если они хоть мало-мальски подготовились, то на заре и на незнакомой местности истребят нас за здорово живешь. Идеальное место для засады: уступы, деревья; долина достаточно широка, чтобы пройти мимо целого взвода и не заметить его, а потом он же и атакует нас с тыла. И так понадобилось несколько часов, чтобы захватить вчерашнюю несчастную деревню, причем в расчете трое на одного. А здесь получалось их трое на одного нашего.

Чем дальше мы продвигались, тем явственнее я ощущал страх товарищей. Я видел, как Зак шел все медленнее, нервно оборачиваясь на малейший шорох, как он то вскидывал винтовку, будто угрожал теням, то внезапно бросался на землю и исчезал в кустах, проглоченный ночью. Я услышал чей-то сдавленный крик, и сердце застучало так, словно готово было разорваться; я сделал два шага в сторону и сам упал на землю. Ничего не видно. Я вспомнил лезвие ножа, рукопашную схватку в темноте, непонятных людей, карабкающихся во тьме. Огляделся: ничего, кроме каких-то очертаний, деревьев и кустарников. Я услышал, как передо мной зашевелились трава и ветки; осторожно, тихо я выставил вперед винтовку, рука дрожала. Я пристально вглядывался в ночь, палец лежал на спусковом крючке. Я был готов к тому, чтобы увидеть Зака с ножом в руке — он не оставил мне ни малейшего шанса, поскольку винтовка слишком длинная для рукопашной; я аккуратно вынул пистолет из-за пояса, медленно, неслышно. Шорох приближался. Я старался глубоко дышать. Тут я услышал, как в двух метрах от меня кто-то шепчет: «Командир, эй, командир». Командиром мог меня звать только тот совсем юный мальчишка, которого я толком и не знал. «Я здесь», — ответил я и слегка приподнял голову. Тот дополз до меня.