Чтение онлайн

Рассмотрим теперь нечто совершенно иное — фотографию, и на этом примере, взятом из другой области, попытаемся разъяснить понятие отвлечения. Когда спрашивают объяснения, что такое фотография, то есть процесс фотографирования, то получают всегда один и тот же ответ: объяснение химического процесса, на котором основан принцип фотографии. В данном случае такое объяснение не представляет никакого интереса. Интересно другое — как появляется фотография, что она собой представляет. Почему метод Веджвуда и Дэви, который заключается в том, что пропитанную ляписом бумагу подвергают воздействию света и таким образом получают изображения, был изобретен только в 1802 году? Что значит использование камеры-обскуры, гелиография, дагерротипия, основанная на применении серебряных пластин, проявляемых при помощи ртути? Несомненно, что в области фотографирования, которое продолжает совершенствоваться и в наши дни, происходит постоянный прогресс. Но вот что в нем примечательно: на первых порах никак не удавалось закрепить изображение, фиксировать копию. Полученный белый силуэт под воздействием света бурел, пока не исчезал окончательно. Затем появились трудности на пути механического размножения снимков. Дагерру для изготовления копии требовался долгий и трудоемкий процесс съемки, и лишь с появлением коллодиевой эмульсии в качестве светочувствительного слоя была разрешена проблема многократного копирования снимков. Глядя на старые дагерротипы, невозможно избавиться от чувства, будто прежде отвлечение изображения от оригинала шло труднее. Отсюда старинные фотографии кажутся нам более значительными, более верными оригиналу и убедительными. Складывается впечатление, будто тогда человека было труднее сфотографировать, причем не только по той причине, что процесс фотографии был еще недостаточно хорошо разработан. И это впечатление нас не обманывает. Метод фотографирования мог быть изобретен только тогда, когда человека стал фотографируемым, и фотография развивалась в той мере, в какой она занималась фотографированием человека. Сложность, связанная с закреплением снимков, с их механическим размножением, носит не только технический характер. Для того чтобы метод копирования достиг сегодняшней автоматической надежности и простоты, необходимо было преодолеть не только техническое сопротивление, но и сопротивление, заключенное в самом человеке. И возможно, что именно это сопротивление сделало развитие фотографического метода стоящим делом. Ведь сегодня часто ловишь себя на ощущении, что фотография как таковая начинает понемногу надоедать. Поневоле закрадывается догадка, что за постоянным разглядыванием копий скрывается акт самообольщения, недолго сохраняющего свою прелесть, копии являют нам все более тонкие и смутные отвлечения образа. Сам метод по-прежнему подтверждает свою техническую надежность, но зато меняется человек, и вполне возможно, что со временем ему наскучат вторичные копии, которые способна дать фотография.

Если в настоящем сочинении усилия техники и рассматриваются с критической точки зрения, то, как явствует хотя бы из средств, используемых в нем, это отнюдь не означает враждебного отношения к человеческому разуму в целом. В замысел этого сочинения не входило ничего похожего на романтическое отрицание техники, которое, если серьезно посмотреть на сложившееся положение, представляет собой не более чем мечты, навеянные путешествием в почтовой карете. Да и живем мы не на островах и не в девственном лесу; там, где мы живем, мы все время находимся в пределах досягаемости технической аппаратуры и организации. С этой дороги уже не свернешь, и остается только пройти ее до конца. Не только уличному пешеходу приходится постоянно быть бдительным, чтобы его не разорвали в клочья машины. Такую, и даже более всеобъемлющую и всепроникающую, бдительность должен проявлять сегодня каждый мыслящий человек, способный ощущать себя не просто колесиком или винтиком гигантской машины.

Настоящее сочинение отнюдь не задумано и как прославление иррационального; заниматься этим могут только те люди, которые не осознали всей опасности нашего положения. Вскоре мы как раз перейдем к тому, чтобы показать, насколько попытки обратить средства сознания против сознания связаны с техническим прогрессом. С такими устремлениями наше исследование не имеет и не желает иметь ничего общего. Однако пришло время, когда перед нами встает вопрос о том, куда ведет человека технический разум — Ratio, — включающий в себя, как уже было показано, пренебрежение всякой рациональностью. Все рациональное подчиняется обязательным ограничениям, оно никогда не может становиться самоцелью. Если бы существовала рационализация ради рационализации, то ничто не препятствовало бы умерщвлению беспомощных людей, больных и стариков, и даже напротив, такие действия диктовались бы при этих условиях как полезные. Тогда считалось бы, что для пользы дела надлежит избавляться от пенсионеров и отставных чиновников и применять на практике безжалостный принцип — «кто не работает, тот не ест». Эти примеры показывают заодно, к чему приводит философия, проповедующая голую пользу. Когда Раскольников убивает старуху-процентщицу, решив, что она совершенно бесполезна в общем плане мироздания, как какой-нибудь вонючий клоп или таракан, он совершает кровавое преступление в припадке крайней гордыни. Будь тогда Раскольников в здравом уме и рассудке, он должен был бы сказать себе, что ничего не знает об общем плане мироздания и что его способности суждения не хватит, чтобы понять, какую задачу в нем выполняет обыкновенная старушонка.

Или возьмем чиновника, выполняющего техническую работу по ведению одной из бесчисленных картотек некоей специальной регистратуры, которая — хотя это может быть и неизвестно самому чиновнику — предназначена для рационализации потребления: этот чиновник легко может вообразить, что в мире царит идеальный порядок на том основании, что он аккуратно ведет свой архив. Это широко распространенное писарское убеждение основано на смешении понятий: проводя жизнь в мире архива, он охотно готов считать таким же архивом весь остальной мир. Мысль по-своему превосходная если бы нам от природы было предназначено питаться бумагой!

Технический разум вызывает своеобразные явления. Техник не способен охватить их в целом, он их не понимает. Он утверждает, что является реалистом, то есть признает «суровую реальность». Но его реализм ограничен одной частной областью — его специальностью в области знания. Создаваемая им видимость «строгой объективности» не может скрыть безграничности его властных устремлений, хотя она и скрывает эксцентричность его планов и конструкций, которые составляют конечную цель его властных устремлений. Выстроенный им аппарат тщательно продуман вплоть до последнего винтика, но на винтике и кончается эта продуманность, так как мысль Техника ни на шаг не выходит за эти пределы. Это всего лишь аппаратура, но такая, которая благодаря своей высочайшей централизации позволяет своему хозяину обращаться и с живыми людьми как с аппаратами. Она дает ему поистине гигантскую власть. Высокому уровню развития техники соответствуют механистические теории человека. Подобно тому как в обиход входят выражения «государственный аппарат», «юридический аппарат», «экономический аппарат», так и все остальное постепенно принимает вид аппаратуры, вся действительность воспринимается как аппарат. Для такого мышления характерна утрата уважения ко всем видам свободы.

Именно это стремление целиком подчинить человека требованиям технической рациональности, утилитарному функционализму, который ничего не оставляет вне сферы своего влияния, постепенно подавляет духовное противостояние человека, его волю к сопротивлению, опирающуюся на более глубокий порядок. Все инстинктивное, темное в человеке, его смутные волевые порывы и путаница мыслей не побеждаются, а только усиливаются. Система организации, которая стремится подмять под себя все, не имеет никаких средств для обуздания этого темного царства. Никакой технический разум не способен остановить нарастание слепой стихийности, напротив, технический разум открывает перед ней дорогу для проникновения и распространения в жизни. При этом на поверхность выходят темные и опасные силы. Автоматизм, который воспитывается в человеке ежедневной муштрой, не просто приучает его к безвольному функционированию и выполнению механических функций, но еще и ломает его внутреннее сопротивление, под маской упорядочивания отнимает всякую самостоятельность, благодаря которой человек может сопротивляться всякого рода хаотическим процессам. Автоматизм дает мощный импульс процессу образования массы. Вся совокупная организованная мощь техники только поддерживает этот процесс. Мы привыкли смотреть на толкового организатора как на человека высшего типа и прославлять изобретателя или врача, создавшего вакцину, как благодетеля человечества. Такая оценка представляется до смешного односторонней, так как в ней отсутствует критика и она способствует пополнению галереи темных личностей, предлагаемых в качестве образца для подражания. Такая оценка упускает из вида, что «заслуга» подобных организаторов зачастую заключается только в уничтожении неорганизованного богатства. Подобно тому как под влиянием механического принуждения присущая материи vis inertiae пробуждается к усиленному сопротивлению, в человеке под влиянием технической организации начинают происходить такие изменения, какие не снились ни одному возвысившемуся до ранга психотехника психологу. То соответствие между механическим и стихийным началом, которое наблюдается в технических устройствах, мы встречаем также у человеческой массы. Масса является объектом механического воздействия техники. Но в той же степени, в какой на нее производится это воздействие, в той степени, в какой она становится рационально организованной, в ней крепнут слепые иррациональные силы, которым она не в состоянии сопротивляться, так как духовно ей нечего им противопоставить. Она то беснуется от безудержного, яростного восторга, то мечется, одолеваемая приступом панического страха, который охватывает ее с такой силой, что она, словно испуганное стадо, готова без оглядки ринуться в пропасть. В стремительное движение, вызванное техникой, вовлекается захваченный им человек, который принимает технический прогресс за прогресс человечества. Все неподвижное техника приводит в движение. Человек тоже становится мобилен. Не сопротивляясь, он участвует в автоматическом движении и желает даже, чтобы оно ускорилось.

Вопрос о том, какими источниками располагает человек, живущий в современных крупных городах, какие ресурсы имеются в его распоряжении, относится к числу самых важных. Мы привыкли считать Древний Рим своего рода моделью, которая путем сравнения позволяет нам делать определенные наблюдения и выводы, дающие возможность лучше понять собственные обстоятельства. Не случайно историки XIX века уделяли Риму такое пристальное внимание. Моммзен, заклятый враг всяческих пережитков феодализма, с зоркостью выдающегося историка заметил, что римская история помогает нам установить связь настоящего с прошлым, которое никогда невозможно понять как некое отдельное измерение, а только как одно из измерений времени, свойства которого зависят также от конкретной действительности. Последующие пути римской историографии ясно показывают, насколько она сохраняет свою актуальность. Для нас актуальна теперь не древнейшая или ранняя эпоха, охватывающая историю полиса, — о ней Моммзен по понятным причинам высказывается скупо и лаконично, — а более поздний период, когда Рим стал столицей империи. Живой интерес вызывает у нас не время катилинариев, а Рим времен Цезаря и Помпея, Рим времен империи. Если рассмотреть массы, населявшие город в это время, мы увидим, что их положение значительно отличается от положения современных масс. Велики религиозные, политические, социальные различия, мы видим перед собой совершенно другой мир. Техническая организация несравнима с нашей. Однако наблюдая эту массу, состоящую из свободных, вольноотпущенников и рабов, эту толпу (turba) — пеструю, буйную, все тревожнее шумящую на площадях и улицах, с одинаковой страстью выступающую в поддержку властителей или аплодисментами приветствующую в цирке травлю людей и зверей, — мы отмечаем в ней не столько грубый паразитизм, в который впадает ее значительная часть, сколько приобретаемую ею все большую подвижность. Система эксплуатации провинций, приводившая к разорению цветущих стран, колоссальные денежные махинации чиновников и откупщиков, безумное расточительство богачей — все это предполагает в качестве условия своего существования наличие массы, огромного количества городского населения, которое нужно кормить и развлекать. Но в то же время не следует упрощенно представлять себе эту массу как некую породу трутней или шайку бездельников. Рим не только был городом масштабного, конструктивного планирования, но, как и все крупные города, он был населен трудолюбивыми ремесленниками и работниками. Он не только был ареной прожигания жизни, но во все времена был также ареной труда. Там жили не только люди, внесенные в списки для бесплатной раздачи хлеба и получавшие пронумерованные талоны на посещение цирка, но и множество деятельных профессиональных тружеников всех ремесленных отраслей. Весь этот мир прилежного труда вполне способен существовать и при таком положении вещей, когда город высасывает все жизненные соки из подвластной ему территории. Но присмотримся теперь к той зависимости, в которой оказывается масса. Характерным признаком массы является то, что она создается искусственно, пополняясь за счет притока извне. Следствием этого становится утрата способности, а вместе с нею и права, политического самоопределения. Одновременно с этим — напомним, что времена земледельческого Рима остались далеко позади, — масса утратила способность самостоятельно себя пропитать; ее прокормление и обеспечение становится тяжелым бременем, которому не видно конца. Город превращается в гигантского потребителя. Империя становится для Рима мала, и он вынужден предпринимать военные походы, чтобы расширить ее пределы. По-видимому, ликвидация сословия свободных крестьян является необходимой предпосылкой для образования мировых монархий. Только с исчезновением связанного с землей, неподвижного и не склонного к переменам крестьянства политические идеи обретают ту поглощающую пространство энергию, которую можно назвать имперской. Империализм идет рука об руку с образованием массы, потому что именно она придает ему пространствопоглотительную энергию, обостряет его голод и помогает переварить обретенную власть. Рим как один из городов Лация и Рим как первый город Италии — это два разных города. А Рим времен Пунических войн совсем непохож на Рим — столицу империи. На его примере мы наблюдаем, как шаг за шагом происходит постепенное самоуничтожение античного полиса с последующим его превращением в столичный город и резиденцию императоров. Для этого превращения потребовались колоссальные жертвы, и жертвовать пришлось тем, что составляло римскую сущность; против этих жертв страстно, но безуспешно постоянно протестуют суровые блюстители римских нравов и обычаев. Однако лишь в этих жертвах заключены оправдание власти и одновременно залог ее прочности. Именно эти жертвы составляют отличие римского государства от команды пиратского корабля, вся цель которого сводится к грабежу и добыче. Представление о власти всегда будет односторонним без понимания того, что власть подчиняет своему господству и победителя, что властвующий одновременно сам подвластен. В силу этого обстоятельства Азия, Африка и другие страны империи входят во владения победившего Рима сначала как военные трофеи, а после, в следующих поколениях, присылают туда своих детей в качестве преторов, консулов и цезарей. Искусственный процесс образования массы идет в ногу с этим развитием, достигая своего апогея при императорах. Структура этих масс показывает, что исконные римляне составляют среди них все убывающее меньшинство. Следы старинного римского начала стираются в гуще латинизированного и эллинизированного населения до полной неразличимости. Столица мира в процессе потребления поглощает и человека. Она не пополняла свое население из собственных ресурсов, а впитывала его из других частей империи, забирая все умные головы и все новые массы рабов. И так продолжалось, пока не наступили события, в результате которых иссяк источник, искусственно пополнявший римскую массу, и тогда городское население резко сократилось и Рим пришел в упадок.

Каким образом техника влияет на человека, мы видим наблюдая его не только в работе, но и в развлечениях; так, влияние техники проявляется и в спортивных пристрастиях. Развитие спорта происходит в условиях технически организованного крупного города, без них оно немыслимо. Технические термины спорта пришли в основном из английского языка. Это объясняется опережающим развитием промышленности, которое наблюдается в Англии особенно в первой половине XIX века. Инженеры и техники ездили в то время в Англию, чтобы пополнить свои технические знания. Позднее, когда технизация проникла в Америку, произошла американизация спорта, в то время как технически отсталые страны — например Россия или Испания — не внесли значительного вклада в развитие спорта, а остальные обширные регионы, оставшиеся в стороне от технического развития, вообще ничего не сделали в этой области. Таким образом, возникновение спорта представляет собой реакцию на те условия, в которые поставлен человек в большом городе. И эта реакция зависит от все возрастающей механизации движения. «Дикарь» не занимается спортом. Он упражняет свои физические способности в играх, танцах, пении, но в этих занятиях нет ничего спортивного, даже если овладеешь ими виртуозно. Наши лучшие спортсмены — выходцы из рабочих областей, в которых механизация достигла наибольших успехов; в основном это горожане. Крестьяне, лесники, охотники, рыбаки, то есть люди, свободные в своем движении от механического принуждения, мало занимаются спортом. Проникновение спорта в деревню может служить показателем уровня механизации, в частности степени использования машинной техники в области земледелия. Дело в том, что работа с машинами изменяет мускулатуру человека, сложившуюся в условиях ручной работы, и тем самым изменяет его движения. В наше время постепенно исчезает мужицкая тяжеловесность и закоснелость, развившаяся у крестьянина под влиянием ручной работы, которой он занимался всю жизнь, исчезает неуклюжесть, отличающая его от связанного с техникой рабочего. Крестьянин становится более легким и подвижным, так как непосредственную работу с землей теперь берут на себя машины. У водителя трактора или косилки тело уже другое, чем было у пахаря или косца.

Провести точную границу между игрой и спортом непросто, так как трудно найти игру, которую нельзя было бы сделать спортивной. Совершенно очевидно, что Олимпийские игры греков были не спортивным мероприятием, а празднеством сакральной общности, сопровождавшимся состязаниями. Их нельзя отнести к спорту хотя бы потому, что там отсутствует неотъемлемый от занятий спортом индустриальный ландшафт. Напротив, то, что мы в память о древних греках называем Олимпийскими играми, представляет собой спортивное мероприятие, на которое съезжаются специалисты из разных стран. Следует отличать охотника, пловца, рыбака с удочкой, гребца от человека, который занимается охотой, плаванием, рыбной ловлей или греблей как спортом. Совершенно очевидно, что последний является Техником, доводящим до совершенства механическую сторону своего занятия. На это указывает даже его снаряжение. Обратим также внимание на предметы, которые употребляются в спорте, — все эти секундомеры, контрольные часы, измерительные аппараты, стартовые механизмы (приспособления) и т. п. Достаточно этого перечня, чтобы получить представление о все возрастающей механизации спорта. В этих точных измерениях мельчайших долей времени мы снова сталкиваемся с характерным для техники контролем над потребляемым временем, свойственной ей организацией времени.

А разве тот язык, тот жаргон, на котором изъясняются люди, имеющие отношение к спорту, не отличается механической жесткостью? И, наконец, остановимся на самой спортивной жизни, ее организации, всех этих тренировках, таблицах, реестрах, на рекорде как основном принципе спорта. Не вызывает сомнения тот факт, что развитие спорта связано со все большей механизацией и что самый спорт становится все более механическим. Мы наблюдаем это не только на автогонках, на летных праздниках, на шестидневных гонках, в которых участвуют машины, но и во всех других видах спотра, в которых машины не используются: в боксе, борьбе, плавании, беге, прыжках, метании копья или диска, в метании молота. Сам человек при этом превращается в машину, его движения, контролируемые аппаратами, становятся машинальными. С этим связано и то, что спортсмен становится профессионалом в своем виде спорта и применяет свои специальные навыки в качестве профессии, которая позволяет ему зарабатывать деньги.

Без сомнения, занятие спортом приобретает по мере развития техники все большее значение для человека, превращаясь в жизненную необходимость. Мы видим также что, дисциплинируя тело, занятия спортом позволяют достигать больших результатов. Между тем для всех видов спорта характерна какая-то стерильность, вызванная механическим характером спортивных занятий, их все возрастающей технической организацией, которая тем явственней проступает наружу, чем дольше мы за ними наблюдаем. В спортивных занятиях совершенно отсутствует спонтанность движения, им не хватает свободы импровизации. Между человеком, который бегает и прыгает, потому что ему так хочется, и перестает это делать, когда охота к этим занятиям у него пропадает, и таким бегуном или прыгуном, который готовится участвовать в спортивном мероприятии, где он с соблюдением всевозможных технических правил пытается поставить рекорд, для установления которого используются точные часовые механизмы и измерительная аппаратура, есть огромная разница. Огромное наслаждение, которое доставляет нам плавание и ныряние, проистекает из соприкосновения с водной стихией, с ее кристальной свежестью, прохладой и чистотой; в спортивных состязаниях, в которых выступают пловцы, это наслаждение не играет никакой роли, так как цель состязаний заключается в том, чтобы показать, кто из пловцов умеет технически точно двигаться в воде и кто скорее всех приплывет к финишу. Тренировки, которые служат для достижения этой цели, направлены на выработку волевых усилий, которым тело должно механически подчиняться. Такое напряжение может быть весьма полезным и плодотворным. Однако тренировки спортсмена и его спортивная деятельность становятся тем стерильней, чем больше превращаются в самоцель. Тело спортсмена выдает односторонность его тренировок. Физическая форма, которую вырабатывают занятия спортом, отнюдь не отличается красотой, поскольку эти занятия не способствуют пропорциональному и гармоничному физическому развитию. Отменной физической формы невозможно достичь при помощи специальных тренировок точно так же, как невозможно добиться духовной гармонии, ограничив сферу умственных занятий только одной специализированной областью. Стремление усматривать красоту в тренированном теле спортсмена свидетельствует не только о неразвитости художественного видения и недостаточном знании обнаженной натуры, но также о том, что оценивание физического совершенства основывается на механических критериях, в частности на степени выраженности волевого усилия. Однако тело спортсмена не обладает всей полнотой спокойной и убедительной красоты, ему недостает естественности осанки, изящества и грации. Его отличает как духовная, так и чувственная ущербность. Отчетливее всего это проявляется у женщин-спортсменок и выражается в печати жесткой стерильности, которой отмечена их наружность и выражение лица. Спорт совершенно не сочетаем с мусическим образом жизни и мусическими занятиями, по своему характеру он враждебен всему мусическому и духовному.