Чтение онлайн

XIX век — век идеологии. И, пожалуй, ни одно другое столетие не может сравниться с ним в этом отношении. В основе идеологии XIX века лежит — открыто провозглашаемое или сокрытое — понятие развития. Это понятие не имеет под собой научного основания, напротив, оно само играет роль телеологического фундамента прогресса. Впрочем, слово «фундамент» выбрано неудачно, так как понятие развития является транспортным средством. Буржуа и рабочий становятся податливым объектом идеологической обработки, потому что они потеряли веру в постоянство своего существования, потому что они перестали быть сословием, типом, видом и ощущают себя отдельными моментами понятия вечного развития. Они уже не спрашивают: «Кто я такой?» или «Что я собой представляю?», а спрашивают: «Что развивается в моем лице?» На самом деле, этот вопрос гораздо легче, чем кажется на первый взгляд. Резиновое, каучукообразное понятие развития, прикладываемое в качестве мерила ко всем процессам истории и природы, позволяет, благодаря своей растяжимости, создавать любые конструкции. Оно становится той смазкой, при помощи которой, как по маслу, без малейшего трения или сопротивления, лихо катится вперед любая теория, любая идеология. Но поскольку понятие развития саморазвивается, поскольку из него практически выводится и может быть выведено все, что угодно, то в обозримом будущем должен наступить такой момент, когда это понятие себя изживет или задохнется в собственном жировом слое как гигантская тавтология, от которой с отвращением отвернутся все думающие люди.

Теперь мы коротко остановимся на теориях, связанных с машинами. Идеи, возникавшие в XIX веке под влиянием развития машинной техники, формировались как теории экономического толка. К их числу относятся размышления, опиравшиеся на различия ручного и механического труда, на которых основывались предсказания о том, какое экономическое будущее ожидает рабочего. Теория высвобождения, предрекающая отмену или неуклонное вытеснение ручного труда машинным, делает из этого вывод о грядущем росте безработицы среди рабочих; в противоположность ей теория компенсации, предполагающая общее увеличение производства, утверждает, что вследствие этого роста занятость рабочего, напротив, должна увеличиться. В этом споре победила теория компенсации, оттеснившая и затмившая собой теорию высвобождения. По всей видимости, она была более жизнеспособной. Тем не менее в действительности не правы обе теории, обе не сумели разглядеть сущность машины, обе не сумели ее оценить. Обе теории относятся к числу экономических, обе опираются на экономическую конъюнктуру машинной техники, то есть на существовавший тогда статус прибыльной эксплуатации, который в то время еще не оставлял желать лучшего. Обе теории — не исключая и социалистическую теорию высвобождения — представляют либеральное направление. Это видно уже из того, что обе они исходят из понятия свободного труда, то есть из условия, наличие которого в настоящее время весьма проблематично. Никому из теоретиков не приходила в голову мысль о том, что свободный труд всегда может существовать лишь в ограниченных пределах, но там, где совершается переход к принудительному труду, работа всегда найдется в неограниченном количестве. Это различие имеет огромное значение. В связи с этим мне вспоминается разговор с одним немецким лесничим, которому незадолго до начала второй мировой войны, когда в Германии была введена всеобщая трудовая повинность, прислали несколько рабочих групп, призванных для выполнения трудовой повинности. Я спросил у него, сколько человек ему требуется. Он рассмеялся и заметил: «Моя потребность неограниченна. Чем больше людей мне пришлют, тем лучше. Я превращу свой лес в чудеснейший парк». К вопросу о соотношении свободного и принудительного труда мы еще вернемся в дальнейшем.

Маркс и вместе с ним социалистическая школа отстаивали теорию высвобождения рабочей силы. Маркс пришел к ней на основании того, что развитие машинной техники должно привести к увеличению доли постоянного капитала по сравнению с переменным, считая, что в производственное оборудование придется вкладывать больше денег, чем в зарплату работников. Этот вывод безусловно соответствовал действительности и остается в силе в наше время, как и тогда. Менее убедительны выводы Маркса относительно вызываемого увеличением постоянного капитала роста резервной армии индустриальных рабочих, которые будут поставлены на колени машинным капитализмом. Такие резервные армии индустриальных рабочих, как показывает само понятие, заимствованное из области военного дела, могут быть использованы и для других целей, например их могут отправить на фронт для ведения мировых войн. Они могут также найти применение в системе принудительного труда, о которой в середине XIX века еще не имели представления, она легко поглотит всех и высосет из них все соки. В споре между теорией высвобождения и теорией компенсации уже заложен спор о планировании, уже в ходе этого спора вырабатываются методы планирования. От спора этих двух теорий нас отделяет немало времени, чтобы взглянуть на него с новой точки зрения. Теория компенсации свидетельствует о том оптимизме, который обещает при сильном развитии машинной техники все увеличивающуюся прибыль от эксплуатации природных ресурсов. В отличие от нее, теория высвобождения содержит в себе внутреннее противоречие, которое выявляется, когда имеются налицо практические результаты плановой экономики. Постоянный капитал возрастает не только при машинно-капиталистической экономике, но и там, где господствует плановая экономика машинно-марксистского типа. Таким образом, теория высвобождения сама приканчивает своих провозвестников, превращаясь из хорошего орудия классовой борьбы в никуда негодное. Поскольку эту мысль нужно выразить по возможности точнее, то мы скажем, что понятие плановой экономики в том виде, как оно представлено у Маркса, для нас уже не подходит. Все конструкции плановой экономики — для нас уже пройденный этап. Единственный план, о котором сегодня имеет смысл говорить, воплощен в техническом коллективе. Но технический коллектив уже не опирается на экономические теории. Если в условиях технического коллектива иногда и возникают понятия высвобождения и компенсации, то только в техническом смысле. Само собой разумеется, что технический коллектив высказывается не за высвобождение — так как не желает сам себя прикончить, — а за компенсацию. Он готов компенсировать любые высвобождения. А так как количество свободного труда не может беспредельно увеличиваться, технический коллектив обращается к методам принудительного труда. В теориях труда философская мысль нашего времени прямиком устремляется в сторону этих методов. С их помощью можно не только предотвратить какое бы то ни было высвобождение рабочих ресурсов, не только избежать появления резервной армии промышленных рабочих, но и приобрести поразительно дешевую рабочую силу. От того, сумеем ли мы выставить против этого иные силы, которые не допустят появления такого мира труда и разрушат его, во многом зависит наше будущее и будущее наших детей.

Маркс думал, что изучил и понял машину. Однако даже мы, нынешние, не можем льстить себя такой надеждой, хотя мы располагаем в этой области гораздо более глубоким, многообразным и болезненным опытом. Проблемы, связанные с машиной, которые начинаются вне области техники, невозможно понять исходя из развития аппаратуры; они открываются тому, кто вдумывается в результаты воздействия аппаратуры на организацию труда, на человека. Но тут мы делаем открытия, за которые приходится платить дорогой ценой. Экономическая наука прошлого, развивавшаяся под влиянием английской школы, столкнувшись с развитием машинной техники, задавалась вопросом о том, откуда берутся кредиты на ее введение. Спор об этом в наши дни не представляет большого интереса, так как техника располагает теперь средствами власти, позволяющими ей добывать любые необходимые ей кредиты. Изменения, которые произошли и продолжают происходить в денежном хозяйстве, помогают понять, как это делается. Здесь, как и во всех других областях, можно наблюдать, что теория уже не поспевает за стремительными процессами, что она плетется в хвосте у событий. Подтверждением этого могут служить ошибочные прогнозы экономической науки относительно первой мировой войны. Одни считали эту войну заведомо невозможной, другие доказывали, что она не может долго продлиться. Очевидно, что эти люди забыли старинную мудрость, гласящую, что война питает войну. Маркс ничего не понял в машине, в ее сущности, так как если бы понял, то не стал бы относиться к машине как к орудию и второстепенному довеску мира, основанного на экономических законах. Машина — это не то, что он думал, а нечто совсем иное. Маркс не мог этого знать, так как в его время этого не знал никто. В его время никто не знал, что при помощи машин нельзя вести экономическое хозяйство, что экономичность машины иллюзорна и эта иллюзия поддерживается лишь за счет непрерывного расширения области применения машин, то есть за счет усиленной хищнической эксплуатации и разграбления ресурсов. Никто не знал, что на машинах не может быть основана никакая экономика, никакие экономические законы, что вскоре машины не потерпят даже денежных взаиморасчетов, которые производит хозяйственный человек, четко подводящий время от времени баланс посредством своей двойной бухгалтерии. Все экономические законы, которые Маркс приписывает технике на раннем этапе ее развития, трещали по швам, едва он успел их сформулировать. Наша планета, которая начиная с эпохи великих географических открытий подвергается все более интенсивной эксплуатации, оказывается слишком мала, чтобы удовлетворить эти эксплуататорские устремления. Увеличение используемого пространства, увеличение числа разнообразных природных субстратов, подлежащих эксплуатации, только затемняет то, что сегодня легко обнаруживается при вдумчивом наблюдении, а именно что расточительное потребление перевешивает всю пользу и что автоматизированная механика все больше загоняет человека в тупик. В машине живет собственная воля, которая направлена совсем на другие цели, чем экономический расчет, обеспеченность и процветание, которыми славился XIX век. Эта воля на первых порах присутствует скрытно, затем выступает наружу и диктует свои правила. В философии Маркса машина не принадлежит к действительности, в ней есть что-то ирреальное, так как она рассматривается как средство для достижения несуществующих целей. Иначе разве мог бы Маркс рассматривать ее как инвентарь основанного на экономических законах мира, как орудие в руках всемогущего, абстрактного бога экономики, который детерминирует человека экономическими законами.

Маркс видел вокруг паровые машины, машин с двигателем внутреннего сгорания он еще не видел. Не видел он и электротехники. Принцип лампочки накаливания был открыт в 1845 году, однако пригодные для практического применения лампочки появились только благодаря изобретению Эдисона. Первые примеры использования электрического света в военных целях относятся к Крымской войне 1855 года. Передача электрической энергии на расстояние впервые была продемонстрирована на Венской электрической выставке 1873 года. А первый электрический локомотив появился в 1879 году в Берлине. Об атомной технике, начальный этап развития которой происходит на наших глазах, нечего и говорить. А первая паровая машина была создана на фабрике в Сохо близ Бирмингема Больтоном и Уаттом в 1776 году. Машина, имевшая поршень диаметром 15 дюймов, была изготовлена для триптонской водонапорной станции в графстве Стаффордшир. В те времена, когда повсюду господствовал ручной труд, эта машина, механически выполнявшая свою работу, казалась чудом и вызывала всеобщее удивление. Мы воспринимаем машину как изолированное явление. Однако на самом деле это мнимая изолированность. Мышление, которое вызвало появление первой паровой машины, а затем и множества других, занималось механическими законами, действие которых простиралось так далеко, что постепенно охватило весь земной шар, всю его поверхность, а затем и воздушное пространство. Законы этой механики проявляют свое действие не повсеместно, но и не только в каких-то отдельных пунктах. Они проявляются, претворяясь в машинах, там, где есть люди, которые с ними знакомы и умеют их применять. То, что паровая машина была установлена в Триптоне, не имеет особого значения: ее могли бы установить и в другом месте, и это не меняло бы дела. Зато важно другое — эту машину можно было повторить, усовершенствовать и размножить. Паровые машины начали устанавливать на английских мельницах, в пивоварнях, прокатных цехах и на хлопчатобумажных прядильных фабриках. Джеймс Уатт приспособил их для промышленного использования; его корнваллийские машины, в которых поршень приводился в движение паром, стали использоваться в шахтах. К 1810 году в Англии было уже пять тысяч таких машин. А Мердок, Меррей, Эванс, Тревитик, Вивиан, Хорнблоуер, Модели и другие — почти сплошь англичане — совершенствовали их. Паровые машины, работающие на выхлоп, паровые машины с расширительным золотником, парораспределители, машины Вульфа, корабельные двигатели, паровые котлы, вертикальные поршневые паровые машины, скоростные машины и машины с гидравлическим регулятором приводились в движение с помощью пара. Это был первый этап. Повсюду заклубились облака пара, выпускаемые паровыми машинами, и первое, что бросалось в глаза, были водяные пары, проступающие на конденсаторах. Пар и прогресс были тогда еще тождественны друг другу. Пар помог в становлении прогресса, а прогресс в конце концов рассеялся, как пар.

Если бы технизация на том и остановилась, то воздействие аппаратуры на человеческий труд и на самого человека осталось бы ограниченным. Однако оно стало гораздо интенсивнее и приняло глобальный характер, когда человеку удалось осуществить передачу электроэнергии на расстояние.

Одновременно происходил еще один процесс, сначала незаметный. Отвлечения, из которых возникает аппаратура, опираются, как было уже показано, на механическое понятие времени и механические способы измерения времени. Механическое использование времени в свою очередь должно обнаруживаться в аппаратуре. Так и происходит. Если мы проследим за этим явлением, то разберемся в процессе, который довольно трудно понять. Порождаемый отвлечением автоматизм, набирая силу, все шире пользуется в качестве основополагающего метода нормированием. Это понятие следует воспринимать в том смысле, в каком оно применяется в области технической аппаратуры и организации. Метод нормирования включает в себя такие понятия, как тип, марка, стандарт. В этом смысле он означает, что дробление механического времени отражается также на рабочем процессе, — благодаря дроблению рабочего процесса и возникает аппаратура. В дальнейшем мы будем отталкиваться именно от этого значения понятия нормирования, хотя более привычным и употребительным является другое, под которым подразумевается стремление к удешевлению и упрощению. В этих понятиях отсутствует четкость. Понятие удешевления требует соотнесения со всей экономикой в целом. Поэтому повторим еще раз, что технические процессы несводимы к системе экономических отношений. Таким способом мы не познаем процесс нормирования, даже не задумаемся над тем, стоит ли стремиться к непрерывному удешевлению, если действительно оно возможно. Утверждая, что нормирование приводит к какому-то упрощению, мы тем самым констатируем наличие весьма неопределенного соотношения. Что именно оно упрощает? Какова точка отсчета, позволяющая описать нормирование как процесс упрощения? Прежде чем пользоваться такими определениями, их нужно уточнить с точки зрения механики. Нормирование в современном понимании подразумевает такой процесс, при котором все, что представляет собой составной элемент того или иного механического процесса, повторяется с абсолютной точностью, так что движение этого составного элемента приобретает характер механической функции. Функция есть нечто механически повторяющееся. Остается добавить, что неподвижные части механизма играют по отношению к подвижным подчиненную роль. Нормирование касается элементов, а элементы, или типовые экземпляры, представляют собой в этом случае аналоги механических функций. Нормируются также и рабочие инструменты, предназначенные для манипуляций, при которых движения не повторяются с механической точностью. Однако нормирование инструментов, предназначенных для вспомогательных операций по ручному обслуживанию механики, не представляет собой какой-то самостоятельной задачи, а предполагает нормирование функций в другом месте производственной цепочки. Уяснить смысл нормирования можно лишь тогда, когда понимаешь, что оно происходит в сфере автоматического движения и что оно представляет собой метод, присущий автоматизму. Нормирование привязано именно к нему. Не причиной, а следствием этой зависимости является достигаемое нормированием уменьшение сопротивления, направленного против автоматизма. Уменьшая это сопротивление, нормирование одновременно приводит к ускорению автоматического движения. Поэтому предельно совершенное нормирование — это и есть автоматизм. Здесь также царят эквивалентные отношения, наблюдается взаимодействие. Нормирование можно описать через автоматизм, автоматизм — через нормирование. Можно делать различие между автоматическим производством и производственной автоматикой. Существует различие между устройствами, производящими автоматы, и устройствами, производящими нормированные детали, артикулы, части, штуки. Метод нормирования в обоих случаях остается одним и тем же. Во всех случаях отчетливо видно, что нормирование, а следовательно и автоматизм, распространяет свое действие за рамки аппаратуры, влияет на организацию труда и на рабочего.

Под частью понимается теперь уже не то, что понималось раньше. Само деление на части стало другим. Заменяемость и сменность частей являются признаками нового нормирования, от которого зависят части и выделение новых частей. Часть превращается в типовую единицу, непрестанное пространственное повторение которой в процессе нормирования выстраивается в повторения временные. Такая типовая единица существует не сама по себе, а только в соотношении с другими единицами, как элемент дробления, главная задача которого состоит в том, чтобы в него была вовлечена вся аппаратура в целом. В процессе нормирования каждая типовая единица превращается в единицу механического планирования, становится функционирующей функцией. Под функцией тут понимается исчисляемая подвижность данной единицы в рамках целого, представляющего собой совокупность отдельных единиц. Механическое дробление на единицы в условиях механического времени не только охватывает самые крупные заводы, всю аппаратуру, но предполагает также соотнесенность всех аппаратур, которую следует понимать как план. В таком смысле план представляет собой механическое понятие и выражает лишь то, что движения, производимые аппаратурой, не рассыпаются на обособленные части, а в силу разделенности на отдельные единицы устремляются к единому механическому центру, управление которым осуществляется посредством организации труда.

Такой метод имеет свою историю. Его возможности выявились не вдруг — сначала их нужно было освоить, проверить на практике и продумать. Этот метод оправдывает себя в той мере, в какой мы берем его на вооружение. Мышление, которое исходит из типовых единиц, преодолев первые трудности, приобретает энергию дробления чудовищной силы, поскольку оно управляет аппаратурой и рабочими процессами. Неважно, производит фабрика автомобили или консервы — в том, что касается дробления, оба производственных процесса не отличаются один от другого. Рационализация производственного процесса — понятие хотя и неясное, однако недвусмысленно настаивающее на повсеместном и механически четком дроблении производственного процесса на отдельные единицы. В чем же заключается ultima ratio {134} этого процесса и на что он направлен? Мы вступили в одну из тех его стадий, когда механические средства стремятся к крайнему пределу своего развития. Что-то насильственное есть в том, что подвластное механическим законам время, пространство и движение втискиваются в рамки единого, гигантского производственного процесса, в рамки аппаратуры и плана, целиком подчиненного требованиям автоматизма. В этом автоматизме механически соединены два рода движения: движение повторяющееся и движение прямолинейно направленное. Первое представляется кругообразным, второе — линейным. Это древнее соотношение, символ которого — колесо. Новизна здесь заключается в соединении автоматизма с равномерно повторяющимся дроблением, с нормированием. Такое соединение, представляющее собой сумму функциональных движений, есть здесь не что иное, как чистый автоматизм. Новым является и план, развивающийся на основе этого движения.

Тот факт, что единица и дробление на единицы, как оказалось, выдержали проверку временем, означает не начало, а конец. Успешность этого метода и его эффективность с точки зрения аппаратуры не поддаются непосредственному объяснению, ибо достигаются за счет земли и зависят от ее субстратов, которые используются до полного истребления. Лишь насильственная ломка нераздельно целого, лишь его распад открывает дорогу дроблению, и такое овладение лежащим за пределами аппаратуры субстратом одновременно становится неисчерпаемым источником процесса его растаскивания по кусочкам. Остается только понять, каким образом субстрат включается в процесс дробления и в результате истребляется, чтобы уразуметь наконец, что автоматизм и есть процесс раздробления и растаскивания по кускам. Его становление изначально опирается на дробление; без нормирования автоматизм так же невозможно понять, как нельзя понять нормирование без автоматизма. Надежность в смысле точных механических повторений возможна лишь там, где присутствует и то и другое.

Только исходя из этого можно понять изменения, происходящие в области организации труда. Для удобства изложения выгоднее каждую из сторон этого процесса рассмотреть в отдельности. Обе они тесно взаимосвязаны — так тесно, что их осмысление зависит от понимания этой общности. Мысленно отделив одну от другой, мы одновременно проверим, насколько точны наши определения, потому что то, что наблюдается в области аппаратуры, должно присутствовать и в сфере организации труда. Следующее соотношение представляет собой закономерность. Чем меньше автоматов, тем меньше, соответственно, их влияние на организацию труда. Чем меньше численность автоматов, тем меньше автоматизма в организации труда. Чем больше объем автоматизированной аппаратуры, тем более сильное влияние она оказывает на организацию труда, которая в свой черед порождает все более мощную аппаратуру.

Вопрос стоит так: что соответствует в области организации труда тому процессу отвлечения, в результате которого появляется аппаратура? Ранее говорилось, что механизм, относящийся к предумышленной технике (technica intentionalis), то есть машина, выделяется в результате отвлечения от непредумышленной техники (technica naturalis) путем подражания последней. Этому процессу в области организации труда соответствует вначале отделение труда от руки, от примитивных орудий. Труд, превращаясь в машинный, отделяется от орудия ручного труда. Вместе с трудом от орудия отделяется сам рабочий. Ремесленник, который трудится на автоматически работающих машинах, перестает быть ремесленником и становится рабочим. Даже в наше время делаются все новые попытки дать этому процессу какое-то экономическое объяснение. Однако оно оказывается недостаточным. Ремесленник, отделенный от орудия ручного труда и очутившийся за механическим станком, который не становится его имуществом и на который он не имеет права собственности, попадает, конечно, в трудное положение, не имея ни духовных, ни экономических возможностей найти из него выход. Однако этот мучительный процесс еще ничего не говорит о новом положении рабочего, то есть о жестком сцеплении аппаратуры с организацией труда. Тот факт, что труд плохо оплачивается, еще не делает человека рабочим. Если даже ему будут платить хорошо, он все равно не перестанет быть рабочим. Рабочим человек становится не потому, что кардинально изменились экономические условия, а потому, что сложилась новая ситуация в технике. Рабочим становится каждый, кто попадает в зависимость от аппаратуры и организации. Все мы становимся рабочими в той степени, в какой делаемся зависимы от аппаратуры и организации. Избежав этой зависимости, мы не можем стать рабочими. Однако мы не робинзоны и не живем на необитаемом острове. Рабочим в точном смысле слова я являюсь вследствие нового понятия работы, вследствие моей причастности к аппаратуре и организации, которые в тесном взаимодействии друг с другом развиваются в сторону автоматизма и нормирования. Сцепление аппаратуры и организации возникает не под влиянием экономики, от которой оно якобы зависит в своем движении; на самом деле имеет место как раз обратное. Развитие нашей экономической ситуации зависит от воздействия тесно связанных между собой аппаратуры и организации. Эту зависимость необходимо четко осознать, если мы хотим освободиться от множества ложных представлений, которые тянутся за нами из прошлого. Инвестирование огромных сумм на развитие атомной техники с экономической точки зрения необъяснимо и никак не оправдано. Подобные сооружения, влияние которых сказывается на образе жизни целых народов, позволяют, однако, понять, какие последствия влечет за собой новое понятие энергии. В них-то и вкладываются все имеющиеся ресурсы аппаратуры и организации труда.