Чтение онлайн

– А кто это? – вдруг спросила редакторша, проявив свою полную невежественность.

– Нет, Бербер тоже не годится, раз даже вы ее не знаете, - продолжала как бы вслух размышлять Валентина. – Может, Ковалев?
– Его мы ни в жисть не отловим. Круглый год за границей. А как вы относитесь к Солженицыну? Валентина вспомнила, как странно вела себя на приеме в немецком посольстве супруга уважаемого старца…

– Нет, - сказала Валентина, - Солженицына, по-моему, сейчас ничто не интересует, кроме собственной персоны. И потом там все решает жена. Никогда не известно, что ей взбредет в голову… «Как и тебе» - отметила про себя Хрюкова.

– Вот так-так… Проблема… Правозащитника не можем подобрать…

– Валентина задумалась.

– Вот вы назвали Валерию Новодворскую…

– как бы размышляя вслух, сказала Хрюкова, - я думаю, она прекрасно относится к Игнатию Алексеевичу.

– А что, где-то сказала об этом? – заинтересовалась Валентина. Она собирала все упоминания о Присядкине («для потомков»), но отзыва Новодворской среди них точно не было.

– Ну да, и сказала, и написала, и опубликовала. Я даже с собой захватила ее текст.

– Ну-ка, ну-ка,- сказала Валентина. – Очень интересно. В моем досье этого нет.

– Вот, пожалуйста, статья. Называется «Блаженны праведники…» Написано в 2000-м году, когда наш президент еще был премьер-министром, но уже был объявлен преемником и выборы были на носу. Хрюкова достала ксерокс на трех страницах.

– Сначала в статье рассказывается, что такое Русский ПЕН-центр, какие уважаемые писатели и правозащитники в него входят. Потом идет такой текст: «И эту-то организацию задумал пригласить к себе в Белый дом премьер. Молодец. Правильно. С прорабами духа надо жить в мире, особенно во время варварской войны. Надо же кем-то для Запада закрывать амбразуру…Как вы думаете, что ответили литераторы? "Неторопливо и спокойно руками я закрыла слух, чтоб этой мыслью недостойной не осквернился скорбный дух"? Нет! Они вспомнили Пушкина: "Беда стране, где раб и льстец одни приближены к престолу, а Богом избранный певец молчит, потупив очи долу". Но в Белый дом, к Магомету, Пен-центр не пошел. Литераторы решили: пусть гора, то есть премьер, идет к Магомету сама. Во-первых, мы оппозиция, и в Белый дом, на вражескую территорию, не ходим. Во-вторых, если мы пойдем туда, то откуда же премьер узнает, что у ПЕН-центра плохое помещение, приличного унитаза нет, чтобы замочить кого захочется, и что надо дать писателям помещение хорошее, чтобы оппозиция как сыр в масле каталась?»

– Ну ладно, это детали, - остановила Хрюкову Валентина, - а о Присядкине-то где?

– Не торопитесь. Сейчас найду. А, вот: «Один Игнатий Присядкин вовремя вспомнил, что "блажен муж, коли не идет на совет нечестивых, не стоит на пути грешников и не сидит в собрании развратителей". И не пришел». За это его и хвалит.

– Вы понимаете, что вы говорите! – взвилась Валентина, - выходит, Новодворская хвалит Игнатия за то, что он принципиально не стал встречаться с нынешним президентом, у которого служит сейчас советником?!

– Ну получается, что так, - обескуражено ответила Хрюкова.

– Ну нет уж! Никакой Новодворской! Отменяем Новодворскую!

– Да ее, собственно, пока никто не приглашал в передачу…

– Вот и не приглашайте. А откуда вы взяли этот текст?
– Ну он был где-то опубликован, потому что висит на сайте «Демократического союза» среди публикаций.

– А нельзя его оттуда, из сайта то есть, как-то убрать?
– Вы шутите. Если только сам сайт закрыть… Но это вряд ли вам под силу.

– А какой у сайта адрес?
– Очень простой: дэ-эс точка ру.

– Ладно, попробуем что-нибудь сделать. «Ничего себе», - подумала Хрюкова. Валентина минуту поразмышляла, погрызла ногти и решила двигаться дальше: - Ладно, вы еще подумайте насчет правозащитника. Только согласуйте со мной.

– Хорошо, - кротко согласилась редакторша, привыкшая за долгие годы общения с писательской средой, что в основном за классиков все решения принимают их жены.

– С коллегами по перу проще. Нам уже звонил один писатель, он профессор Литинститута… как его… забыла фамилию… может, вы вспомните… говорит, друг с юных лет, соратник…

– Перекемчук?

– Точно!

– Его нельзя! Он травил Солженицына. Мы, конечно, общаемся, куда денешься, но в юбилейной передаче лучше дистанцироваться от него… Пишите список: Ахмадулина, Искандер, Вознесенский, Евтушенко…

– Мощно. Вы уверены, они все согласятся?

– Вне всякого сомнения! Я поработаю с каждым.

– Записала. Кто еще?

– Я думаю, этих хватит. Теперь надо подумать, кто от власти… Сделайте так: пусть ваше руководство напишет письмо в администрацию президента, на имя Кузьмы Кузьмича… нет, не ему… на имя главы администрации Мишина, а он уж сам решит, кого выделить. Нет, лучше все-таки Кузьме Кузьмичу. Так будет правильнее. Вы знаете, он в Игнатии души не чает. Кстати, там же, в письме этом, может содержаться и просьба, чтоб президент в той или иной форме высказался о юбиляре. Почему нет? Все равно ж он ему орден будет вручать, это уже решено практически.

– Записала. А давайте подумаем, где мы будем снимать Игнатия Алексеевича?

– В смысле?

– Ну, может, вывезем в лес, пусть походит в раздумье среди русских березок. Или, может, раскинется под кряжистым дубом, глядя на проплывающие облака…

– Не фантазируйте. Здесь и снимайте.

– Прямо в квартире? Это не очень интересно.

– Интересно. Тем более что справа буду сидеть я, а слева его дочь Маша.

– Это его единственная дочь?
– Единственная. То есть нет. То есть да. Неважно. Мы будем сидеть по обе стороны от него и принимать участие в общем непринужденном разговоре.

– Ну, такую сцену, конечно, можно предусмотреть, но у нас же документальный фильм предполагается, а не передача «Пока все дома».

– Я настаиваю, чтобы мы с Машкой были все время в кадре.

– Ладно, не буду спорить. У нас еще есть режиссер, Виолетта, она опытная, я думаю, она скажет свое веское слово.

– Считайте, что веское слово уже сказано. И Игнатий Алексеевич меня поддержит, это обязательное условие съемки. Писатель в кругу семьи.

– Как-то это не очень…

– Не будем это обсуждать.

– Ну хорошо. Давайте заглянем в его детство. Где он родился?

– Это неважно.

– В смысле?

– Он детдомовец.

– Ну, наверно, детдом сохранился…

– Сгорел.

– Одноклассники же есть…

– Нету. Все растерялись по просторам родины.

– Студенческие годы?

– Студенческие годы: это Евтушенко и Ахмадулина. Литинститут.

– Да, хорошо, я их записала.

– А что потом?
– Потом неинтересно.

– Почему?
– Работал в газете, писал о Сибири.

– Ну может, сибирские друзья?
– Нету. Все умерли, кроме Евтушенко. Они особенно подружились на Братской ГЭС. Но про Братскую ГЭС не надо.

– Почему?
– Неактуально. Получается, что он воспевал стройки коммунизма.

– А вот Евтушенко не стесняется, что воспевал эти стройки. Мы на днях его снимали.

– Евтушенко вообще ничего не стесняется, а мы с Игнатием не хотим. Проехали.

– Так с чего начинать?
– Начинайте с нашего знакомства в Дубултах. В Прибалтике.

– Но позвольте, Игнатию Алексеевичу, если я правильно сосчитала, тогда было уже больше пятидесяти лет. Неужели же мы полвека выкинем из его жизни?
– Выкидывайте смело. Скажите только, что он детдомовец, много страдал в детстве, много работал, учился и дружил с нынешними классиками литературы, причем отметьте – был их лучшим другом, а не просто так. И, наконец, встретил свое тихое семейное счастье. В лице нас с Машкой. И дальше мы выдвигаемся на первый план и рассказываем о нем столько, что у вас хватит на три передачи. Редакторша Хрюкова вздохнула и закрыла свой блокнот. Все ясно: здесь все под железным контролем жёписа. Часто встречающийся клинический случай. Ничего не поделаешь. Придется считаться с мадам Присядкиной. Они раскланялись. «Даже чаю не предложила», - отметила про себя телевизионная дама, выходя из подъезда. И тут увидела, что прямо ей навстречу движется сам Присядкин, только что выгрузившийся из черной машины. Какая удача!