Чтение онлайн

– Ну и что же говорят врачи, интересно, - оживился президент, вспомнивший, как Присядкин пустил слюну в его кабинете.

– Налицо преходящие кратковременные расстройства сознания, - без запинки отрапортовал докладчик. – Возможно, это болезнь Альцгеймера в начальной стадии, причем неизвестно, каким далее будет течение болезни – волнообразным, когда периоды помутнения сознания будут чередоваться с некоторой ремиссией, или лавинообразным с краткосрочным исходом. Но, возможно, у него проблемы с мозговым кровообращением или даже новообразование в мозгу. В поликлинике собираются делать компьютерную томографию, тогда о наличии опухоли или органических повреждениях мозга будет известно точно. Если же болезнь Альцгеймера, проще говоря старческое слабоумие, тут необходимо долго наблюдаться у специалистов.

– Каковыми мы не являемся, - зачем-то добавил президент.

– Я думаю, медицинские диагнозы не имеют никакого отношения к перспективам этого сотрудника нашей администрации, - все-таки высказал свое мнение Кускус. – Мне кажется, надо воспользоваться преклонным возрастом и тяжелым состоянием здоровья, и без лишнего шума торжественно проводить его на пенсию.

– А без шума не получится, - заявил президент. – Я в этом просто уверен.

– Да, согласен, - тут же подтвердил докладчик и выразительно посмотрел на Кускуса: «Что я тебе говорил!» - Без шума не получится, - продолжил президент, - тем более однажды мы его уже увольняли. Помните, эту историю с комиссией?.. Я думаю, тут можно наломать дров. Я лично с Присядкиным больше встречаться не буду, мне хватило прошлой встречи, потом всю ночь кошмары мучили. А ты, Кузьма Кузьмич, возьми над ним персональное шефство. По-моему, старик трусоват. Так что, не смущаясь, вызывай на ковер после каждой пресс-конференции и вправляй мозги. На какое-то время он утихнет.

– Ну я-то с удовольствием вызову, - откликнулся Кускус.

– Но только если он придет в себя. А я не исключаю, что начиная с прошлого четверга он впал в полный и окончательный маразм. Превратился в растение.

– А даже если и так, - президент начал терять терпение. – Пусть в маразме, пусть слабоумен, безумен, мне все равно, пусть хоть в коме лежит. Если мы решили, что он у нас продолжает работать в администрации, значит мы решили. И в этом направлении действуйте. Мы ведь решили? – спросил он присутствующих. И присутствующие наперебой закивали головами:

– Решили! Решили!

– Ну раз так, переходим к следующему вопросу. Что у тебя там еще, Кузьма Кузьмич.

Все дни после постыдного казуса в президентском кабинете Валентина посвятила здоровью Игнатия. Перед ней ясно замаячила перспектива вновь оказаться рядовой писательской женой. Она мобилизовала лучшие силы профессоров и академиков. ВМW чуть не круглосуточно совершала челночные рейсы между их квартирой и разными московскими клиниками. От предложения вновь положить Присядкина в ЦКБ Валентина решительно отказалась. Там, конечно, можно было прийти в себя после отравления, но мозги – слишком тонкая материя, чтобы доверять в этом деле блатным кремлевским врачам. Самый главный академик был привезен к Присядкиным прямо домой в воскресенье. Академика нашли на даче под Звенигородом. Он ни в какую не хотел ехать в город в выходной день. Никаким гонораром его не удавалось соблазнить, он долго упирался и купился, в конечном итоге, только на заведомо невыполнимое обещание Валентины устроить на работу в Кремль его внучку. Академик задал Присядкину кучу вопросов, пытаясь исследовать его интеллектуальные возможности. Так совпало, что именно в это время у Игнатия наступило временное просветление сознания. Более-менее адекватный Игнатий в присутствии Валентины без запинки ответил практически на все вопросы. Тем не менее по окончании опроса академик вывел Валентину из комнаты и вполголоса сказал: - Думаю, дело плохо. Я задавал ему вопросы из специальной анкеты, диагностирующей болезнь Альцгеймера. К сожалению, он отказался продемонстрировать свой почерк. Поэтому ограничимся тем, что я услышал. Если это Альцгеймер, мы можем притормозить течение болезни, но излечить от нее не можем. Деменция, то есть размягчение мозга, не лечится, но можно остановить ее прогрессирование. Завтра сделайте томографию и пришлите мне результаты. Сделайте также допплерографию сосудов головного мозга. Если опухоли нет, и сосуды не в критичном состоянии, за Игнатия Алексеевича я возьмусь. Но только учтите, лекарства будут очень дорогие. И еще совет: с сегодняшнего дня постарайтесь исключить всякие новые впечатления. Никаких знакомств с новыми людьми, прогулок по неизвестным ему местам, читайте вслух только то, что он уже когда-то прочел. Не включайте в его комнате телевизор. Постарайтесь не оставлять его в темноте. Даже ночью пусть какой-то тусклый свет горит в спальне. И как можно реже он должен оставаться в одиночестве, наедине со своими мыслями. А теперь везите меня обратно. И водитель повез академика обратно в Звенигород. Путь не близкий, надо заметить. Как ни старалась Валентина держать болезнь Игнатия в тайне, кое-что, к сожалению, к общественности просочилось. В числе первых, естественно, позвонила Анна Бербер. Сначала долго ходила вокруг да около, надеясь, что Валентина сама расколется и расскажет ей о том, что же все-таки стряслось с Присядкиным. Наконец, не выдержав, спросила в лоб:

– Валь, а Игнатий, говорят, заболел?

– Это кто же говорит, интересно? – поинтересовалась Валентина, - мы не афишируем его болезни.

– Да так, люди говорят. У него инсульт, да?

– Аня, если бы у него был инсульт, об этом бы написали все газеты. Он все-таки классик, гордость нашей литературы, ты об этом все время забываешь. Так, небольшое недомогание. Перетрудился. Знаешь, каких нервов стоила последняя пресс-конференция по поводу Чечни! И что потом ему пришлось выслушать в администрации!

– Да, Игнатий – боец, - подтвердила Бербер. – Я думала, его сразу уволят после Кельна. Молодчина, не дрогнул, гнет свою линию. О пресс-конференции я слышала от Крейзи. Ты знаешь, что он без пяти минут депутат Европарламента?

– Да, знаю, знаю. Он нам сказал.

– Вы просто герои, - не унималась Бербер.

– Так держать! Дай мне Игнатия, я его поддержу морально. «Вот ведьма, - с досадой подумала Валентина, - знает, небось, что Игнатия я позвать никак не смогу при всем своем желании».

– Ань, он спит. Он такие пьет лекарства, что спит целыми днями.

– Ну ладно, когда проснется, передай привет и пожелания выздоровления. И, кстати, Валь, если что серьезное, не дай бог, выявится, позвони мне. Мы его ближайшим рейсом «Трансаэро» отправим в Израиль, там его быстро поставят на ноги за счет их правительства. Это я тебе могу гарантировать.

– Спасибо, Анна, ты настоящий друг. Но, уверяю тебя, все не так серьезно. Меньше слушай сплетен. Конечно, многие желали бы увидеть Игнатия на смертном одре, но ты, надеюсь, к ним не относишься. Так что, спасибо еще раз. Насчет Израиля запомню, но у нас, знаешь ли, есть аналогичное предложение из Германии.

– Ну немецкая медицина тоже на уровне. Главное – не лечи его здесь. Это чревато. Наша медицина пришла в полный упадок. «Так это ж ты, сука, когда была депутатом, медицину не финансировала», - подумала про себя Валентина, но в целом была согласна с собеседницей. Все российское она считало заведомо хуже заграничного. И особенно низко ценила наших врачей.

– Анна, у меня у самой есть голова на плечах. И уж поверь, я переживаю за Игнатия не меньше тебя.

– Ну хорошо. Целую, Валь. Игнатий, привязанный ремнями к какому-то щиту, въезжал на полозьях в жуткого вида капсулу, напоминающую тесный космический корабль шестидесятых годов. В памяти у него сама собой всплыла песенка на слова Владимира Войновича: «На пыльных тропинках далеких планет останутся наши следы». Оказывается, он помнил ее всю – от первого слова до последнего. Такая неожиданная избирательность памяти пугала его. Он мог детально воспроизвести какое-нибудь незначительное событие десятилетней давности, но то, что происходило буквально несколько часов назад, забывалось начисто. Присядкин, конечно, в минуты просветлений задавался вопросом, что именно с ним происходит. То, что многие считают самым страшным, – рак – как раз должна была подтвердить или опровергнуть процедура, которой он подвергался. Но ему не было страшно, он даже не волновался. Как бы не называлась его болезнь, она прогрессировала. И он уже точно знал, что, скорей всего, уже никогда не станет прежним Присядкиным, бодрым, молодящимся, плюющим на все болезни и на всех докторов с их порочными методами лечениями. Игнатий утратил остроту жизненных ощущений и впечатлений. Если бы ему сообщили «самое страшное», он не стал бы биться в истерике, заламывать руки, взывать к небесам. Он просто знал бы, что в нем живет такая вот гадость, она разрастается, высасывает у него все соки и постепенно даже физически отвоевывает себе все больше места в его организме. И когда она расширится и усилится настолько, что организм уже не сможет этого выносить, он умрет. О том, что будет после смерти, он теперь уже не думал. Если раньше он как-то беспокоился о своих близких, об их благополучии, о том, чтобы они не нуждались, не оказались у разбитого корыта после того, как его похоронят, то теперь он пришел к выводу, что не любит их. И никогда не любил. Ему было наплевать, кто что унаследует. Он даже с удовлетворением предвкушал, какая развернется драчка между всеми его наследничками. Игнатий никогда не верил в бога. Суеверным человеком был, это да. «Птица Оберега» и всякие амулеты сопровождали его всю жизнь. Черных кошек боялся, как огня. В молодые годы он убедил себя, что он экстрасенс. Интересовался паранормальными явлениями. Он толковал сны, гадал на картах и на ладонях. Якобы мог сглазить какого-нибудь литературного недоброжелателя. Если он читал про себя отрицательную рецензию, а потом узнавал, что рецензента разбил апоплексический удар, он искренне радовался. И не потому, что был злым человеком, а потому что получал очередное доказательство тому, что случилось это в результате воздействия той сверхъестественной силы, которой одарила его природа. Аппарат гудел и делал свое дело, пока в голове Игнатия ворочались все эти мысли. «А если сейчас напрячься и изо всей силы внушить себе: я здоров, я здоров! – может, что и получится?» Но именно напрячься и не получалось. Томография дала результаты, убедившие Валентину еще раз прибегнуть к консультации академика-невролога. «Самого страшного» в мозгу Игнатия не нашли. А вот деменция была налицо. Академик согласился принять больного уже на следующий день, с самого утра. Утром семья встала рано. Машка завтракала и параллельно, не отрываясь от еды, учила какое-то стихотворение. «Все делает в последний момент, - подумала Валентина. – Через пятнадцать минут ехать в школу». Валентина то и дело выглядывала в окно и с удивлением убеждалась, что за ними пока не приехала машина. Она злилась на водителя: ну как же можно опаздывать в такой день. Ведь она ж его предупредила, что с самого утра начинаются разъезды: сначала Машку в школу, потом их с Игнатием к академику.

– Маш, ты знаешь, по-моему, машина за тобой не приехала. Машка с полным ртом подошла к окну и внимательно посмотрела вниз. Вдруг она закричала, как раненая чайка, слезы брызнули из ее глаз, не пережеванные куски калорийной булочки разлетелись по всей кухне:

– Мама-а-а-а! За нами приехала «волга»!

– Маша, этого не может быть, что ты говоришь. Нам бы позвонил водитель, как минимум…

– А вот он стоит возле машины, курит. Валентина бросилась к окну. Точно! Возле черной «волги» с синей мигалкой стоял Селифан и нервно курил. Невооруженным глазом было видно, что он не в духе. Валентина с Машкой выбежали на улицу: - Селифан, что случилось? Где наша машина?

– Вот ваша машина, - забыв поздороваться, зло ответил Селифан и показал на «волгу». На ней действительно имелся федеральный номер с буквами В-АА и флагом, но только цифры были другие.

– А где BMW?

– Вам поменяли машину. Теперь буду возить вас на этой.

– Почему поменяли?

– А я откуда знаю. С утра велели ехать на этой. Я тоже спросил, в чем дело. Мне Семен Семенович сказал: «Поступило распоряжение, что Присядкина теперь обслуживает «волга».

Машка в слезах бросилась домой. Она не могла себе представить, как подъезжает к школе на обычной «волге». Пусть с федеральным номером и с мигалкой, но на «волге»! У их блатной школы последнее время никто не видел никаких «волг». Даже Немцов, который чуть все правительство не пересадил на «волги», и тот свою дочь привозил в двадцатую школу на «ауди». Приехать на «волге»! Можно себе представить, что на это скажет Наседкина… Это позор! Позор! Валентина поднялась вслед за дочерью. В прихожей не было никого, кроме собаки, виляющей хвостом и скулящей. «Черт, а с собакой-то никто не вышел…» - подумала Валентина.

– Маша, - крикнула она вглубь квартиры, - если ты едешь в школу, то с Жизелью выйду я! А если не едешь, то скажи, я тогда поручу водителю ее выгулять!

– Я поеду! Сейчас слезы вытру, умоюсь и поеду! Валентина взяла поводок, пристегнула его к ошейнику и вывела собаку во двор. Во дворе буксовала незнакомая ей машина. Она не только въехала двумя задними колесами на газон, но теперь не могла оттуда выбраться. Мотор ревел, колеса прокручивались, и из-под них вылетал чернозем с клочками травы. Рядом стояли Артем с Василием и пытались помогать водителю советами. Увидев Валентину, они вжали головы в плечи. Вопреки их ожиданиям, Валентина молча проследовала со своей собакой мимо, даже не повернув в их сторону голову. Не поверив своему счастью, они решились, наконец, не жалея ни одежды, ни обуви, влезть на развороченный газон и попытаться вытолкнуть буксующую машину. Та с ревом выскочила на асфальт. Газон являл из себя жалкое зрелище. Но Валентина этого не видела. Она уже скрылась за углом дома. «Ну вот, - обреченно размышляла Валентина. – Началось. Допрыгались. Эти жуки из администрации его добьют. А вместе с ним и нас с Машкой. Сидеть сложа руки нельзя, это ясно. А вот что предпринять, непонятно. Звонить корреспондентам и сообщать, что Игнатию заменили BMW на «волгу»? Глупо. Не поймут. А сидеть и ждать развития событий – тоже невозможно. Кускусу дай палец – руку откусит…». Получилось смешно: Кускус – откусит. Но Валентине было не до каламбуров. Прямо перед ее носом с характерным пиканьем открылась металлическая дверь подъезда, где жил банкир, и оттуда сначала появился его живот, а потом и он сам.