Чтение онлайн

Комиссия остановилась перед переборкой седьмого отсека. Дверь ее была задраена, заржавела, и ее вырезали кислородом. Лучи аккумуляторных фонариков ворвались в темноту и заплясали на механизмах отсека. От этого казалось, что механизмы качаются и кто-то живой прячется за ними. На подволоке и бортах частично сохранилась краска. Серые пятна потемневших белил, почерневшая от времени пробковая изоляция и коричневые участки оголенной обшивки сочетались причудливо и мрачно. Куски изоляции, свисавшие со шпангоутов, отбрасывали лохматые тени.

Двое матросов-электриков вошли в отсек, волоча за собой кабель электрического освещения. Задевая острые края врезанного металла, кабель противно скрипел. Подвесив под подволоком яркую лампу в толстом проволочном кожухе, матросы ушли.

Флагмех, уже собиравшийся шагнуть в отсек, замер, взглянув на мичмана Токарева, и пропустил его первым.

— Видимых разрушений нет, — сказал кто-то.

— Стоп! — произнес флагмех и, расставив руки, придержал товарищей.

Посреди отсека лежали две кучки почерневших костей, а между ними — темная масса. Два круглых стекла на ней, отражая свет качающейся под подволоком лампы, словно мигая, смотрели на вошедших.

— Индивидуальный спасательный аппарат, — сказал один из офицеров.

Качалась лампа. Дышали люди, мигали стекла аппарата. А мичман Токарев неотрывно смотрел на три светлых точки. Нержавеющая сталь не потускнела от времени.

— Пусти-ка, — водолазный инструктор оттеснил Токарева и наклонился над аппаратом. Осторожно раздвигая лохмотья, нащупал ржавое тело кислородного баллона, позеленевшие бронзовые детали головки, попросил посветить и долго сидел на корточках. Потом положил баллон на место, прикрыл его лохмотьями, выпрямился и сказал:

— Аппарат был исправен.

Теперь все подняли головы. Нижняя крышка входного люка была снята, а сам люк был приготовлен для выхода людей из лодки.

— Почему же они не вышли? Глубина небольшая, — ни к кому не обращаясь, спросил один из членов комиссии.

После некоторого раздумья другой заметил:

— Аппарат-то один.

Воцарилось молчание.

— А где второй штатный аппарат? — пробормотал водолазный инструктор.

Все встрепенулись и начали пробираться вдоль бортов в глубь отсека. Только Токарев стоял неподвижно и смотрел, как переливался свет на трех кусочках нержавеющей стали.

Наконец раздался голос:

— Трюмная помпа сорвана с фундамента, сместилась к борту миллиметров на сто и раздавила второй аппарат.

Снова столпились над останками матросов, замерли, и только изредка прорывалось:

— Н-да.

Штабной офицер протиснулся ближе к лампе, полистал в папке пожелтевшие бумаги и, кашлянув, произнес:

— Старший электрик старшина первой статьи Щеглов Федор Игнатьевич.

— Есть! — громко ответил Токарев.

Все обернулись к нему, взглянули туда, куда смотрел он, и поняли, что мичман не ошибся.

— Младший электрик матрос Гребешков Трофим Семенович, — прочитал штабной офицер.

Токарев не шелохнулся.

Раскачивалась лампа. Стекла аппарата вспыхивали и гасли. На механизмах причудливо изгибались тени.

Один из офицеров нагнулся, поднял лежавший рядом с аппаратом большой ржавый гаечный ключ и, держа его обеими руками, смотрел то на останки матросов, то на аппарат.

Члены комиссии подумали, что надо бы принести переносные вентиляторы: в отсеке неимоверно душно.

Офицер с ключом стоял долго-долго. Лицо его сморщилось. Потом он резко повернулся и стал разглядывать борт. Все почему-то смотрели на фуражку офицера, испачканную ржавчиной. Офицер замер. Все придвинулись к нему. На пятне уцелевшей краски еле виднелись две коряво нацарапанные буквы, видимо, окончание слова. Не отрывая взгляда от них, офицер протянул назад руку, ему подали лампу. Он стал прикладывать ее к борту в разных местах, но так и не разобрал, какие это были буквы. Зато был явственно различим восклицательный знак, точка его была выдавлена в металле сильным нажатием острой гранью ключа.

Наверно снаружи поднялся ветер и стал проникать внутрь лодки через пробоину.

Как потухшие костры темнели оставшиеся буквы на ржавом настиле. Члены комиссии долго смотрели на них, затем покинули отсек. Остался Токарев и услышал, как один офицер сказал другому:

— Это было в водах противника, при температуре, при которой и пяти минут в воде не продержишься...

Выйдя из лодки, члены комиссии встали, ошарашенные свежестью воздуха и солнечным светом. Женщины, сидевшие в доке, встали, подошли к флагмеху и уставились на него. Он то морщась жмурился, то широко открывал глаза, и женщины в такт ему тоже открывали и закрывали глаза. Все враз.

Наконец флагмех сказал:

— Идите. Здесь смотреть нечего. Похороны будут послезавтра. — Он отвернулся и увидел Токарева. Тот стоял, глядя поверх голов женщин. Все невольно повернулись и замерли.

На берегу возле дока, взобравшись на камень, стояли две девочки-подростка и, вытянув шеи, смотрели в док. Белоногие, в пестрых платьицах, тоненькие, стройные, они походили на растения, выросшие из серо-зеленого камня.

А дальше на берегу, на тропинках косогора, на шоссе, на обрывах — везде стояли матросы в парусиновых робах, рабочие, возвращающиеся с завода, солдаты, женщины. У автобуса заглох мотор, а в окнах застыли лица шофера и пассажиров. Все смотрели в док и стояли неподвижно. Весь город.

Константин Кудиевский 

Огни

Помню, мне сообщили уже под вечер, что катер мой пойдет в лиман — на маяк. Смотритель его заболел, и врач, которого нужно доставить, прибудет на катер минут через сорок… Я не стесняясь выругался. Кончался март, и плотно-угрюмое море еще не успело оттаять от зимних свирепых норд-остов. Прибой накатывался на гальку жестко и деревянно, без гулкой упругости и привычного запаха сырости. Буи, отягченные наледью, хрипели на рейде не столько от качки, сколько от ревматизма. Кому охота было в такое время покинуть бухту, покинуть берег с натопленным кубриком и лезть в непролазную темень мартовской ночи, в хмурую неприветливость моря! Я снова выругался. Но служба есть служба…

Вместе с огнями бухты кончились и сумерки. В сплошной черноте, в которую мы уперлись, слились воедино и море, и берег, и небо. Катер, казалось, стоял на месте и только переминался с волны на волну. И так же валко покачивалась перед глазами едва освещенная картушка компаса.

Врач сплел тут же, в рубке, и беспрерывно курил. Дым от его папирос застилал мне глаза, вгоняя в сон и мешая следить за курсом. Через незакрытую переговорную трубу я слышал, как внизу, стараясь пересилить шум двигателя, о чем-то кричали друг другу мотористы. На душе было противно, как на неубранной палубе.

— Скоро доедем до маяка? — недружелюбно спросил врач.

— Дойдем, — поправил я. — Скоро, часа за четыре.

— Всеобщий восторг и ликование! — съязвил врач. — Мало того, что на мне поликлиника и весь район порта, так еще изволь переться черт знает куда, на какой-то маяк.

— Там нет врача…

— А здесь, наверное, нет врачей до самого Тархан-кута. Мне-то что!

Он еще долго ворчал. Наконец с силой вдавил окурок в спичечный коробок, поглубже уселся в углу и поднял воротник пальто. Думая, что он задремал, я приоткрыл рубочное стекло, чтобы освежиться. Но тотчас же услышал сердитый голос: