Советская поэзия. Том первый
Шрифт:
‹14 августа 1918 г.›
ГЛАЗА
Привычные к степям — глаза, Привычные к слезам — глаза, Зеленые — соленые — Крестьянские глаза! Была бы бабою простой, Всегда б платили за постой Всё эти же — веселые — Зеленые глаза. Была бы бабою простой, От солнца б застилась рукой, Качала бы — молчала бы, Потупивши глаза. Шел мимо паренек с лотком… Спят под монашеским платком Смиренные — степенные — Крестьянские глаза. Привычные к степям — глаза, Привычные к слезам — глаза… Что видели — не выдадут Крестьянские глаза! ‹9 сентября 1918 г.›
* * *
Солнце — одно, а шагает по всем городам. Солнце — мое. Я его никому не отдам. Ни на час, ни на луч, ни на взгляд. — Никому. Никогда. Пусть погибают в бессменной ночи города! В руки возьму! — Чтоб не смело вертеться в кругу! Пусть себе руки, и губы, и сердце сожгу! В вечную ночь пропадет, — погонюсь по следам… Солнце мое! Я тебя никому не отдам! ‹Март 1919 г.›
* * *
Я счастлива жить образцово и просто — Как солнце, как маятник, как календарь. Быть светской пустынницей стройного роста, Премудрой — как всякая божья тварь. Знать: дух — мой сподвижник и дух — мой вожатый! Входить без доклада, как луч и как взгляд. Жить так, как пишу: образцово и сжато — Как бог повелел и друзья не велят. ‹Ноябрь 1919 г.›
* * *
Проста моя осанка, Нищ мой домашний кров. Ведь я островитянка С далеких островов! Живу — никто не нужен! Взошел — ночей не сплю. Согреть чужому ужин — Жилье свое спалю! Взглянул — так и знакомы, Взошел — так и живи! Просты наши законы: Написаны в крови. Луну заманим с неба В ладонь, — коли мила! Ну, а ушел — как не был, И я — как не была. Гляжу на след ножовый: Успеет ли зажить До первого чужого, Который скажет: «Пить». ‹Август 1920 г.›
* * *
Любовь! Любовь! И в судорогах и в гробе Насторожусь — прельщусь — смущусь — рванусь О милая! Ни в гробовом сугробе, Ни в облачном с тобою не прощусь. И не на то мне пара крыл прекрасных Дана, чтоб на сердце держать пуды. Спеленатых, безглазых и безгласных Я не умножу жалкой слободы. Нет, выпростаю руки, — стан упругий Единым взмахом из твоих пелен, Смерть, выбью! — Верст на тысячу в округе Растоплены снега — и лес спален. И если все ж — плеча, крыла, колена Сжав — на погост дала себя увезть, — То лишь затем, чтобы, смеясь над тленом, Стихом восстать — иль розаном расцвесть! ‹28 ноября 1920 г,›
ВЛАДИМИРУ МАЯКОВСКОМУ
Превыше крестов и труб, Крещенный в огне и дыме, Архангел-тяжелоступ — Здорово, в веках Владимир! Он возчик, и он же конь, Он прихоть, и он же право. Вздохнул, поплевал в ладонь: «Держись, ломовая слава!» Певец площадных чудес — Здорово, гордец чумазый, Что камнем — тяжеловес Избрал, не прельстясь алмазом. Здорово, булыжный гром! Зевнул, козырнул — и снова Оглоблей гребет — крылом Архангела ломового. ‹18 сентября 1921 г.›
РЫЦАРЬ НА МОСТУ
Бледнолицый Страж над плеском века. Рыцарь, рыцарь, Стерегущий реку. (О, найду ль в ней Мир от губ и рук?!) Ка-ра-ульный На посту разлук. Клятвы, кольца… Да, но камнем в реку — Нас-то — сколько За четыре века! В воду пропуск Вольный. — Розам цвесть! Бросил — брошусь! Вот тебе и месть! Не устанем Мы — доколе страсть есть! — Мстить мостами. Широко расправьтесь, Крылья! — В тину, В пену — как в парчу! Мостовины Нынче не плачу! «С рокового мосту Вниз — отважься!» Я тебе по росту, Рыцарь пражский. Сласть ли, грусть ли В ней — тебе видней, Рыцарь, стерегущий Реку — дней. ‹27 сентября 1923 г.›
* * *
Русской ржи от меня поклон, Полю, где баба застится… Друг! Дожди за моим окном, Беды и блажи на сердце… Ты в погудке дождей и бед — То ж, что Гомер в гекзаметре. Дай мне руку — на весь тот свет! Здесь — мои обе заняты. ‹7 мая 1925 г.›
РОДИНА
О, неподатливый язык! Чего бы попросту — мужик, Пойми, певал и до меня: «Россия, родина моя!» Но и с калужского холма Мне открывалася она — Даль, тридевятая земля! Чужбина, родина моя! Даль, прирожденная, как боль, Настолько родина и столь — Рок, что повсюду, через всю Даль — всю ее с собой несу! Даль, отдалившая мне близь, Даль, говорящая: «Вернись Домой!» Со всех — до горних звезд Меня снимающая мест! Недаром, голубей воды, Я далью обдавала лбы. Ты! Сей руки своей лишусь, — Хоть двух! Губами подпишусь На плахе: распрь моих земля — Гордыня, родина моя! ‹12 мая 1932 г.›
РОЛАНДОВ РОГ
Как бедный шут о злом своем уродстве, Я повествую о своем сиротстве: За князем — род, за серафимом — сонм, За каждым — тысячи таких, как он, — Чтоб, пошатнувшись, на живую стену Упал — и знал, что тысячи на смену! Солдат — полком, бес — легионом горд, За вором — сброд, а за шутом — все горб. Так, наконец, усталая держаться Сознаньем: долг и назначеньем: драться, — Под свист глупца и мещанина смех, — Одна за всех — из всех — противу всех. Стою и шлю, закаменев от взлету, Сей громкий зов в небесные пустоты. И сей пожар в груди — тому залог, Что некий Карл тебя услышит, Рог! ‹1932›
ЧЕЛЮСКИНЦЫ
Челюскинцы: звук — Как сжатые челюсти! Мороз на них прет, Медведь на них щерится. И впрямь челюстьми — На славу всемирную — Из льдин челюстей Товарищей вырвали! На льдине (не то, Что — черт его — Нобиле!) Родили дитё И псов не угробили — На льдине! Эол Доносит по кабелю: «На льдов произвол Ни пса не оставили!» И спасши (мечта Для младшего возраста!), И псов и дитя Умчали по воздуху, «Европа, глядишь? Так льды у нас колются!» Щекастый малыш, Спеленатый — полюсом! А рядом — сердит На громы виктории — Второй уже Шмидт В российской истории: Седыми бровьми Стесненная ласковость… Сегодня — смеюсь! Сегодня — да здравствует Советский Союз! За вас каждым мускулом Держусь — и горжусь, Челюскинцы — русские! Поделиться с друзьями: