Советская поэзия. Том первый
Шрифт:
‹1923›
ИЗ ОКНА
В глазах лошадиных кровавые слезы, — трамваем хребет перебило с налету. Трамвай на минуту… и вновь за работу — он дальше бежит, он звенит на морозе. Кто слышал, как стонут и плачут колеса, когда переедут хребет или ногу?… Так конь одинокий хрипел безголосо, тянулся неистово к конскому богу. И в луже вишневой, густой от мороза, кружились, метались снежинки устало. Конь плакал… И мерзли тяжелые слезы… И рядом нежданная женщина встала. Стройна и тревожна, в буденновском шлеме, она подошла и в упор из нагана… И очи погасли, и звякнуло стремя — а в небе снежинки, летящие пьяно… А в небе заря разлепила плакаты, и двинулись в песнях колонны с вокзала. Коня повезли. Лишь на камне щербатом горячую лужу собака лизала. ‹1923›
* * *
Помню: вишни рдели и качались, солнцем опаленные в саду. Ты сказала мне, когда прощались: — Где б ты ни был, я тебя найду. И во тьме, от мук и от истомы выпив злобу и любовь до дна, часто вижу облик твой знакомый в пройме светло-желтого окна. Только снится, что давно минуло… Замирая в песне боевой, мнится, слитый с орудийным гулом, голос твой, навеки дорогой… И теперь, как прежде, вишни будут розоветь от солнца и тепла. Как всегда, ищу тебя повсюду и хочу, чтоб ты меня нашла! ‹1923›
* * *
Подымается месяц мой чистый, подымается, смотрит в окно. Выплывает сквозь ветви, сквозь листья все, что было забыто давно… Поцелуи и крики: «К оружью!» — расцветая, неслись с вышины, где село над болотистой лужей под зарей золотило тыны. На мою на чумазую музу что могу я теперь променять! Возле речки пекли кукурузу и мечтали в боях побывать. Дальше: полные стужи вагоны, только с песней нам было тепло. Дальше: море и ветер соленый, где томленье мое расцвело. Гей, ты, ветер, туман спозаранку, вам мой голос, мой взгляд и привет! И на мне уж синеет познанка, да в кармане лежит партбилет. А теперь я один. И так чисто светит месяц, несущийся в синь и дрожат и качаются листья от его золотистой слезы. ‹1924›
КОМСОМОЛЕЦ
(Баллада)
…Кончился бой… Желто-синие клочья снова над станцией треплют свой шелк… К пленным, столпившимся молча, сам куренной подошел… Смотрит — огнем прожигает до кости… Хлопцы стоят — побледнели как мел… Пьяная смерть набивается в гости, в сумрачном блеске наган занемел… — Есть комсомольцы меж вами! Я знаю!.. Каждому пуля поставит печать… — …Стиснуты губы: тоска гробовая. Но продолжают молчать… — Вот так ребята, стройны да красивы! Жалко расстреливать всех! Эй, оглянитесь… и солнце, и нивы… — Смех. — Ну, так пощады не знать и родному! Вас не оплачет пылающий край!.. — Вышел один… и сказал куренному: — Я — комсомолец… Стреляй!..‹1927›
ВОРОНЕНОК
Был день неясный, как спросонок. Под крик и карканье в листве упал на землю вороненок, и я поймал его в траве. Забилась пойманная птица с безмолвным ужасом в глазах. Но не могло угомониться, кричало, каркало в ветвях. И детство вспомнилось былое под этот весь переполох, когда заботливой рукою я птицу положил на мох. Глядел безмолвно вороненок, но ужас исчезал в глазах… И я ушел. И стало сонно опять в замолкнувших ветвях. ‹1938›
ДЕКАБРЬ
Все затихло в доме к ночи. На столе стоит вино. Декабря седые очи смотрят в синее окно. Мне глядеть не наглядеться на морозную зарю. Может, хочется погреться, чарку выпить декабрю? Он стучится, в щели дует, бородой к стеклу прильнул. За окно, во мглу седую, я бутылку протянул. И заснеженным, крылатым рукавом взмахнула ночь. Захмелел декабрь косматый и пошел, шатаясь, прочь. ‹1938›
О, ЕСЛИ Б!..
Осенний вечер. Стынут клены. Струится легкий полумрак. Гудок сирены отдаленный и чей-то быстрый, легкий шаг. Минулось… На висках — снежинки Зачем я не сказал: «Постой!» — и счастье в аленькой косынке рассталось навсегда со мной… А небеса — мутней опала, и снова осень, снова мгла… О, если б, если б юность знала и старость мудрая — могла!.. ‹1939›
ТЕРРИКОНЫ
И поля, и мосты, и вагоны, и протяжная песня — слышней… Терриконы мои, терриконы, пирамиды донецких степей! Где земля заждалась возрожденья, где лишь дикие травы цвели, неустанным трудом поколенья вас под самое небо взнесли. В ваших недрах, темнея угрюмо, закипала глухая гроза: здесь шахтерские горькие думы, подневольная, злая слеза. Это — в прошлом… А выше, над кручей, словно знамя летя в небеса, наш порыв, боевой и кипучий, наших вольных людей голоса! Мы ступаем вперед непреклонно, и опять они в песне моей, — терриконы мои, терриконы, пирамиды донецких степей. И стоите вы друг подле друга, молчаливая, строгая рать… Малышом собирал я здесь уголь, чтобы — взрослым — напевы сбирать. ‹1947›
ДОНЕТЧИНА МОЯ!
Донетчина моя, твоих ветров дыханье я ощущаю вновь, как прежде, как в былом, когда в лучах зари цветов благоуханье я так любил встречать над голубым Донцом. Я ощущаю мощь порыва трудового и в голосах степей, и в гомоне лесов, и музыку гудков твоих я слышу снова, Донетчина моя, бессменная любовь! Вон шахты вдалеке… Гляжу на них, гляжу я, и песнь рождается, слетает с губ моих. Пускай снега кругом, но в сердце май бушует, чуть вспомню о тебе, и в сердце — новый стих. И снова молод я, и в радужном свеченье весь мир передо мной, и счастьем полон я; я, как струна, звучу, охваченный волненьем, объятый пламенем, Донетчина моя! Полями я иду и знаю: там, под ними, огромный дивный мир таится в глубине, и дышит, и гремит, и звонами своими еще с ребячьих лет так близок, дорог мне! И, как на крыльях, в глубь подземных коридоров мои мечты опять, вплетаясь в лад строки, летят… Летят туда, где в такт шагам шахтеров качаются, плывут, мерцают огоньки. Донетчина моя, отчизна, мать героев, твоих заводов дым как стяг в моих глазах. Ты сделала меня поэтом в гуле боя, чтоб навсегда тебя прославил я в стихах. Донетчина моя, любимая, родная, тебе все чувства я, всю жизнь отдать готов! И снова, как дитя, к тебе я приникаю, чтобы набраться сил для жизни и трудов. ‹1952›
* * *
Юность — друг чернобровый, — все поляны в цвету, я тебя на кленовом все ж догнал на мосту. И невиданным светом ты мне душу зажгла. Хорошо, что ко мне ты в гости с песней пришла. ‹1957›
ИЛЬЯ СЕЛЬВИНСКИЙ
(1899–1968)
К ВОПРОСУ О РУССКОЙ РЕЧИ
Я говорю: «пошел», «бродил», А ты: «пошла», «бродила». И вдруг как будто веяньем крыл Меня осенило! С тех пор прийти в себя не могу… Все правильно, конечно, Но этим «ла» ты на каждом шагу Подчеркивала: «Я — женщина!» Мы, помню, вместе шли тогда До самого вокзала, И ты без малейшей краски стыда Опять: «пошла», «сказала». Идешь, с наивностью чистоты По-женски все спрягая. И показалось мне, что ты — Как статуя — нагая. Ты лепетала. Рядом шла. Смеялась и дышала. А я… я слышал только: «ла», «Аяла», «ала», «яла»… И я влюбился в глаголы твои, А с ними в косы, плечи! Как вы поймете без любви Всю прелесть русской речи? Поделиться с друзьями: