Чтение онлайн

(1907–1945)

Как темно в этом доме! Тут царствует грузчик багровый Под нетрезвую руку Тебя колотивший не раз… На окне моем — кукла. От этой красотки безбровой Как тебе оторвать Васильки загоревшихся глаз? Что ж! Прильни к моим стеклам И красные пальчики высунь… Пес мою куклу изгрыз, На подстилке ее теребя. Кукле — много недель! Кукла стала курносой и лысой. Но не все ли равно? Как она взволновала тебя! Лишь однажды я видел: Блистали в такой же заботе Эти синие очи, Когда у соседских ворот Говорил с тобой мальчик, Что в каменном доме напротив, Красный галстучек носит, Задорные песни поет. Как темно в этом доме! Ворвись в эту нору сырую Ты, о время мое! Размечи этот нищий уют! Тут дерутся мужчины, Тут женщины тряпки воруют, Сквернословят, судачат, Юродствуют, плачут и пьют. Дорогая моя! Что же будет с тобой? Неужели И тебе между них Суждена эта горькая часть? Неужели и ты В этой доле, что смерти тяжеле, В девять — пить, В десять — врать И в двенадцать — Научишься красть? Неужели и ты Погрузишься в попойку и в драку, По намекам поймешь, Что любовь твоя — Ходкий товар, Углем вычернишь брови, Нацепишь на шею — собаку, Красный зонтик возьмешь И пойдешь на Покровский бульвар Нет, моя дорогая! Прекрасная нежность во взорах Той великой страны, Что качала твою колыбель! След труда и борьбы — На руке ее известь и порох, И под этой рукой Этой доли — Бояться тебе ль? Для того ли, скажи, Чтобы в ужасе, С черствою коркой Ты бежала в чулан Под хмельную отцовскую дичь, — Надрывался Дзержинский, Выкашливал легкие Горький, Десять жизней людских Отработал Владимир Ильич? И когда сквозь дремоту Опять я услышу, что начат Полуночный содом, Что орет забулдыга отец, Что валится посуда, Что голос твой тоненький плачет, — О терпенье мое! Оборвешься же ты наконец! И придут комсомольцы, И пьяного грузчика свяжут, И нагрянут в чулан, Где ты дремлешь, свернувшись в калач И оденут тебя, И возьмут твои вещи, И скажут: «Дорогая! Пойдем, Мы дадим тебе куклу. Не плачь!»

‹1932›

В колокол, мирно дремавший,

Тяжелая бомба с размаха

Грянула…

А. К. Толстой В тот колокол, что звал народ на вече, Вися на башне у кривых перил, Попал снаряд, летевший издалече, И колокол, сердясь, заговорил. Услышав этот голос недовольный, Бас, потрясавший гулкое нутро, В могиле вздрогнул мастер колокольный, Смешавший в тигле медь и серебро. Он знал, что в дни, когда стада тучнели И закрома ломились от добра, У колокола в голосе звенели Малиновые ноты серебра. Когда ж врывались в Новгород соседи И был весь город пламенем объят, Тогда глубокий звон червонной меди Звучал, как ныне… Это был набат! Леса, речушки, избы и покосцы Виднелись с башни каменной вдали. По большакам сновали крестоносцы, Скот уводили и амбары жгли… И рухнули перил столбы косые, И колокол гудел над головой Так, словно то сама душа России Своих детей звала на смертный бой!

‹30 августа 1942 г.›

Эти гордые лбы винчианских мадонн Я встречал не однажды у русских крестьянок! У рязанских молодок, согбенных трудом, На току молотивших снопы спозаранок. У вихрастых мальчишек, что ловят грачей И несут в рукаве полушубка отцова, Я видал эти синие звезды очей, Что глядят с вдохновенных картин Васнецова. С большака перешли на отрезок холста Бурлаков этих репинских ноги босые… Я теперь понимаю, что вся красота — Только луч того солнца, чье имя — Россия!

‹5 сентября 1942 г.›

На окнах, сплошь заиндевелых, Февральский выписал мороз Сплетенье трав молочно-белых И серебристо-сонных роз. Пейзаж тропического лета Рисует стужа на окне. Зачем ей розы? Видно, это Зима тоскует о весне.

‹7 февраля 1943 г.›

Такой ты мне привиделась когда-то: Молочный снег, яичная заря. Косые ребра будки полосатой, Чиновничья припрыжка снегиря. Я помню чай в кустодиевском блюдце, И санный путь, чуть вьюга улеглась, И капли слез, которые не льются Из светло-серых с поволокой глаз… Что ж! Прав и я: бродяга — дым становий А полководец — жертвенную кровь Любил в тебе… Но множество любовей Слилось в одну великую любовь!

‹1944›

…Итак, приезжайте к нам завтра, не позже! У нас васильки собирай хоть охапкой. Сегодня прошел замечательный дождик, — Серебряный гвоздик с алмазною шляпкой. Он брызнул из маленькой-маленькой тучки И шел специально для дачного леса, Раскатистый гром — его верный попутчик — Над ним хохотал, как подпивший повеса. На Пушкино в девять идет электричка. Послушайте, вы отказаться не вправе: Кукушка снесла в нашей роще яичко, Чтоб вас с наступающим счастьем поздравить! Не будьте ленивы, не будьте упрямы. Пораньше проснитесь, не мешкая встаньте. В кокетливых шляпках, как модные дамы, В лесу мухоморы стоят на пуанте. Вам будет на сцене лесного театра Вся наша программа показана разом: Чудесный денек приготовлен на завтра, И гром обеспечен, и дождик заказан!

‹6 июля 1945 г.›

(1907–1974)

С латышского

Да славится весна! Животворящие, шалые ливни, Трепет ростков с изумрудным отливом, Тайное пламя зерна. Солнечный луч, клокотанье теченья, И розоватых просторов свеченье, И мотыльков белизна. Да славится ветки березовый прочерк, Нетронутость первых раскрывшихся почек, И пахаря след на дымящейся почве, И утренних зорь глубина. Да славится сердце, хмельное до края, И все, в чем грядущая жизнь играет, Да славится эта весна, Что мир к осиянной груди прижимает И к жизни над смертью его поднимает. Да, в Белом озере вода Чиста. Глотнешь ее, бывало, И будто выцвела беда, Вражда — не стоила труда, И на душе светлее стало. О родины глоток! Все мало, И не напьешься никогда. Я ем пахучий хлеб ржаной, И долго пахнут тмином губы. А ты в рабочем платье грубом Спины не разгибаешь в зной, Моя земля. Мы однолюбы С тяжелой верностью земной. Я крепким воздухом дышу. И запах смол, и моря запах Еще снежком припорошу Да сена несколько охапок — Вот воздух мой в сосновых лапах, Что с детства в памяти ношу. В разлуке тосковала я. Теперь под синим небосводом Свободно, родина моя, Свободу пью, дышу свободой И помню: ты была святой Для тех, кто смерть в сраженьях встретил, И тоже — хлебом и водой, И чистым воздухом бессмертья. Незапамятной весной Ветка в море обронила, В глубине похоронила Каплю крови смоляной, Чтоб она песка коснулась И, уснув на сотни лет, Словно легкий лунный свет, На руке моей проснулась. Настольная лампа. Вокруг темно. Я пишу, а в распахнутое окно Мотыльки влетают, на свет нацелясь. Я слышу крылышек хрупкий шелест. Горячим стеклом испытав отвагу, Обожженные, надают на бумагу. Им лампочка кажется солнцем, и вслед Другие летят на обманный свет. Жаль их. Пошла, окно затворила, Опять над стихом упорно застыла. Нет мотыльков. Но в доме не тише — Взволнованный шепот сердца слышу: — К свету лететь, не исчезать! Ложное солнце солнцем не звать! Ради тебя я затеяла это — Спорю со временем, спорю с наветом, Ради тебя смерть отвадить смогу, Ради тебя зеленею в снегу. Над мавзолеем Тимура Мертвая слава встает. Здесь я на камне буром Имя пишу твое. Время, идущее мимо, Легкую надпись сотрет, Имя, что было любимым, В мрак мавзолея уйдет. Имя, которое стер ты Сам же во мне, в живой, Среди молчания мертвых Голос утратило свой. Здесь предала я тленью То, что ты умертвил. Тяжкая тень мавзолея Встала над смертью любви. Когда страданья сердце мне гнетут, Что мне поможет? Ты ответил: — Труд. Друг изменяет — стынет в сердце кровь. Что остается? Ты сказал: — Любовь. Устала я, и силы нет подняться. Что делать? Ты ответил: — Возрождаться. Могучий дух! Ты видишь, я слаба. Как возрождаться? — Путь один — борьба.