Чтение онлайн

(1915–1940)

Я не любил до армии гармони, Ее пивной простуженный регистр, Как будто давят грубые ладони Махорочные блестки желтых искр. Теперь мы перемалываем душу, Мечтаем о театре и кино, Поем в строю вполголоса «Катюшу» (На фронте громко петь воспрещено). Да, каждый стал расчетливым и горьким: Встречаемся мы редко, второпях, И спорим о портянках и махорке, Как прежде о лирических стихах. Но дружбы, может быть, другой не надо, Чем эта, возникавшая в пургу, Когда усталый Николай Отрада Читал мне Пастернака на бегу. Дорога шла в навалах диабаза, И в маскхалатах мы сливались с ней, И путано-восторженные фразы Восторженней звучали и ясней! Дорога шла почти как поединок, И в схватке белых сумерек и тьмы Мы проходили тысячи тропинок, Но мирозданья не топтали мы. Что ранее мы видели в природе? Степное счастье оренбургских нив, Днепровское похмелье плодородья И волжский не лукавящий разлив. Не ливнем, не метелью, не пожаром (Такой ее мы увидали тут) — Она была для нас Тверским бульваром, Зеленою дорогой в институт. Но в январе сорокового года Пошли мы, добровольцы, на войну, В суровую финляндскую природу, В чужую, незнакомую страну. Нет, и сейчас я не люблю гармони Визгливую, надорванную грусть. Я тем горжусь, что в лыжном эскадроне Я Пушкина читаю наизусть, Что я изведал напряженье страсти, И если я, быть может, до сих пор Любил стихи, как дети любят сласти, — Люблю их, как водитель свой мотор. Он барахлит, с ним не находишь сладу, Измучаешься, выбьешься из сил, Он три часа не слушается кряду — И вдруг забормотал, заговорил, И ровное его сердцебиенье, Уверенный, неторопливый шум, Напомнит мне мое стихотворенье, Которое еще я напишу. И если я домой вернуся целым, Когда переживу двадцатый бой, Я хорошенько высплюсь первым делом, Потом опять пойду на фронт любой. Я стану злым, расчетливым и зорким, Как на посту (по-штатски — «на часах»), И, как о хлебе, соли и махорке, Мы снова будем спорить о стихах. Бьют батареи. Вспыхнули зарницы. А над землянкой медленный дымок. «И вечный бой. Покой нам только снится…» Так Блок сказал. Так я сказать бы мог.

‹1940›

(Род. в 1915 г.)

С армянского

Родина и сын — милее жизни, Нет богатства для меня ценней. Юношам что делать без отчизны? Родина мертва без сыновей. Родина и сын — моя отрада. Только ими жизнь моя полна, И других сокровищ мне не надо, Только с ними вечная весна. Всех сокровищ мне они дороже. Умереть за вас готова я — Мой сынок, веселый и пригожий, И бесценной родины края.

‹1950›

Идет снежок спокойный, чистый, Как детский сон, и свеж и тих. Мгновенной звездочкой искристой Порой коснется рук моих. Но вот пошел он гуще, гуще, Всю землю в белое одел, Необозримый, вездесущий, — Не знаешь, где ему предел. И ведь ни шороха, ни звука. Но снег, летящий в тишине, Полям, лугам, лесам порука, Что пробудятся по весне. Тишайший на земле в ответе За шелест лепестков и трав, За шум колосьев на рассвете, За густолистый гул дубрав. А сам беззвучен, бессловесен. Таков он всюду и всегда. Земле на благо отдан весь он И молча тает без следа.

‹1952›

Ты расцветаешь, персик мой, Подросток, девушка-дичок… Кто ластится к тебе, кто льнет? То легкий горный ветерок. А ты смущаешься, дрожишь, Любви боишься первых слов, И обаяние твое — Беззвучный и безмолвный зов. Но на себя ты не глядишь, И потому не знаешь ты, Что в юной прелести своей Ты совершенство красоты. С тревогой на тебя смотрю. Вздыхая и грустя тайком. Как ты напоминаешь мне О чем-то самом дорогом!

‹1953›

Где тополя стоят, как стражи, И низко-низко над сухой Землею пшатовый кустарник Колючей тянется каймой, Где, в солнечных лучах рыжея, На крыше тыквы в ряд лежат, В листве зеленой грозди пряча, Льнет долу спелый виноград, Где, если все окину взором, Иль просто погулять пойду, Иль даже выгляну в окошко, Мне кажется, что я в саду, И солнце настигает всюду, Томит луга недвижный зной, Но вдруг по листьям шелковицы Промчится ветер озорной… Там, где звенит в тени оливы Ручей, рожденный горным льдом, Там неприметный, молчаливый, Мой дом родной, мой милый дом. И если я, живя далеко, Его забуду, не ценя, Вы от меня не ждите проку, Добра не ждите от меня!

‹1954›

Ты мир наполнил до краев Дыханьем, звоном, светом, А я нашла так мало слов, Чтоб написать об этом. Меня за песню похвалил Сегодня ты напрасно: Чья песня, кто ее сложил, — Тебе должно быть ясно!

‹1954›

Любви несказанное слово, Стиха ненайденные строки Мне не дают покоя снова — Ни отдыха, ни сна, ни срока. Не проросли доныне зерна, Доныне их душа скрывает, И родина печальным взором Меня безмолвно укоряет. И голос самонедовольства Без отдыха, без ослабленья Звучит во мне и обличает Мои неполные свершенья.

‹1955›

Помедли, весна, чужая весна… Давно ль ты была моею весною! Недолго же ты была мне верна, — Едва разгорясь, рассталась со мною. Как светел твой день, кротка тишина! С тобою душа светлее, добрее. Помедли, весна, чужая весна, Отрадой чужой я сердце согрею.

‹1956›

Луч на камень лег, пылая. Радостно Гореть ему. Для кого лучом была я? Радоваться мне чему? Лаской зимнего рассвета Разогнало Ночи тьму. Чье же сердце мной согрето? Радоваться мне чему?

‹1956›

Жернов старой, заброшенной мельницы, Где давно ничего не мелется, Где давно не струится вода… Все равно! Монументом труда Ты останешься навсегда, Жернов старой, заброшенной мельницы. О спасавший голодных от голода! Столько зерен в муку перемолото — Шумно, весело и горячо, Что доныне Могуче и молодо Твое каменное плечо. Твоему боевому обличью, Твоему трудовому величью, Не сдающемуся временам, Позавидовать следует нам.

‹1956›

Говорят, что с тобою должна я играть и лукавить, Но, завидев тебя, я теряю рассудка следы. Умирая от жажды, не в силах я губы заставить Хоть на миг окунуться в прозрачные струи воды. Но я рада теперь, что не верила низким советам, — Не хитрила с тобой, чтоб услышать желанный ответ. Как бы ни было больно, жалеть я не стану об этом, — Иногда пораженья бывают достойней побед.

‹1956›

От своих тревог и тайной боли Ты не уделил мне ничего, Не доверил и малейшей доли Скрытого страданья своего. Краткими отделался словами, Холодно-учтив был в этот день, И легла навеки между нами Отчужденья тягостная тень. Я не домогаюсь, не неволю, Но грущу, что жизнь моя пройдет Непричастна и к малейшей доле Мук твоих, печалей и забот.

‹1957›

Написал строчку честную — Не пропадет даром. Зорьку раннюю встретил песнею — Не пройдет даром. Горсть семян раскидал по отрогам — Урожаем взметнется. Камень сбросил с горной дороги — И это зачтется. Слово доброе молвил людям — Правда полюбится. Ничего забыто не будет, Все окупится.