Чтение онлайн

‹1975›

Тихо плакали флейты, рыдали валторны, Дирижеру, что Смертью зовется, покорны. И хотелось вдове, чтоб они замолчали — Тот, кого провожали, не сдался б печали. (Он войну начинал в сорок первом, комбатом, Он комдивом закончил ее в сорок пятом.) Он бы крикнул, коль мог: — Выше голову, черти! Музыканты, не надо подыгрывать смерти! Для чего мне рапсодии мрачные ваши? Вы играйте, солдаты, походные марши! Тихо плакали флейты, рыдали валторны, Подошла очень бледная женщина в черном. Всё дрожали, дрожали припухшие губы, Всё рыдали, рыдали военные трубы. И вдова на нее долгим взглядом взглянула: Да, конечно же, эти высокие скулы! Ах, комдив! Как хранил он поблекшее фото Тонкошеей девчонки, связистки из роты. Освещал ее отблеск недавнего боя Или, может быть, свет, что зовется любовью. Погасить этот свет не сумела усталость… Фотография! Только она и осталась. Та, что дни отступленья делила с комбатом, От комдива в победном ушла сорок пятом, Потому что сказало ей умное сердце: Никуда он не сможет от прошлого деться — О жене затоскует, о маленьком сыне… С той поры не видала комдива доныне, И встречала восходы, провожала закаты Все одна да одна — в том война виновата… Долго снились комдиву припухшие губы, Снилась шейка, натертая воротом грубым, И улыбка, и скулы высокие эти!.. Ах, комдив! Нет без горечи счастья на свете!.. А жена никогда ни о чем не спросила, Потому что таилась в ней умная сила, Потому что была добротою богата, Потому что во всем лишь война виновата… Чутко замерли флейты, застыли валторны, И молчали, потупясь, две женщины в черном. Только громко и больно два сердца стучали В исступленной печали, во вдовьей печали…

‹1976›

Пиджак накинул мне на плечи — Кивком его благодарю. «Еще не вечер, нет, не вечер!» — Чуть усмехаясь, говорю. А сердце замирает снова, Вновь плакать хочется и петь… Гремит оркестра духового Всегда пылающая медь. И больше ничего не надо Для счастья в предзакатный час, Чем эта летняя эстрада, Что в молодость уводит нас. Уже скользит прозрачный месяц, Уже ползут туманы с гор. Хорош усатый капельмейстер, А если проще — дирижер. А если проще, если проще: Прекрасен предзакатный мир! И в небе самолета росчерк, И в море кораблей пунктир. И гром оркестра духового, Его пылающая медь. …Еще прекрасно то, что снова Мне плакать хочется и петь. Еще мой взгляд кого-то греет И сердце молодо стучит. Но вечереет, вечереет — Ловлю последние лучи…

‹1976›

(Род. в 1924 г.)

С ногайского

Еще покрыты тонким льдом Кубани быстрые протоки, А ветер весть несет о том, Что уж весна неподалеку. Что вот придет, пахнет теплом, Украсит землю цветом вешним. И шумно ладят всем звеном Ребята новую скворечню. Друзья мои! Здесь саду быть! Уже поставлена ограда, — Здесь будут птицы гнезда вить И песни петь в просторах сада… Чтоб гнулись ветки от плодов, Чтоб Родина в цветах сияла, Должны мы тысячи садов Взрастить чудесных, небывалых!

‹1957›

(Род. в 1924 г.)

С грузинского

Тень яблони живет на красивом лугу. Она дышит, пугливо меняет рисунок. Там же живет самшит, влюбленный в луну, одетый кольчугой росинок. Цикады собираются оркестрами. Их музыка достойна удивленья, и шепчутся с деревьями окрестными около растущие деревья. А к утру затихнет их шепот, погаснет и ветром задунется. О, есть что-то, безмерно заставляющее задуматься…

‹1946›

Двух миров я граница. Я двух мирозданий примета… Отчего так страдаешь ты, сердце? Солнце мертвых я, солнце лишившихся света, воробьиное племя в лучах моих вздумало греться… Набухает уснувшее семя травы корчиоты, пар от вздохов земли проплывает… Трав дыхание слышу, и вновь отчего-то мое сердце страдает… Спит под пенье ручья коростель. Уже позднее время… Птичьим гомоном полнятся сизые дали. С ветки розы отцветшей засохшее семя воробьи поклевали… Двух миров я граница. И все не найду я ответа: отчего так страдаешь ты, сердце? Солнце мертвых я, солнце лишившихся света, воробьиное племя в лучах моих вздумало греться…

‹1946›

Твоим вершинам, белым и синим, Дарьялу и Тереку, рекам твоим, твоим солдатам, статным и сильным, а также женщинам, верным им, — мравалжамиер, многие лета! Твоим потокам, седым потокам, твоим насупленным ледникам, предкам твоим и твоим потомкам, их песням, танцам и смуглым рукам — мравалжамиер, многие лета! Твоим героям, делам их ратным, их вечной памяти на земле, твоим языкам и наречьям разным, лету, осени, весне и зиме — мравалжамиер, многие лета! Горам и ущельям, низу и долу, каждому деревцу во дворе, Волге твоей, и Днепру, и Дону, Сырдарье и Амударье мравалжамиер, многие лета! Твоим строителям неутомимым, могучей жизни живой струе, тебе, овеянной светом и миром, тебе, моей дорогой стране, — мравалжамиер, многие лета!

‹1952›

Вы в сердце скал хоть раз взглянуть могли?… Свечою там мерцает сокровенность, там сплавились покой и мощь земли, в одно слились бессмертье и мгновенность… Великая душа таится там, полна покоя, неподвластна страхам…« Но стоит прикоснуться к небесам скале — и вмиг рассыплется все прахом… Вы не взглянули в сердце скал? Во тьму? Какую тайну крутизна скрывает?… Прислушайтесь, как здесь земля вздыхает, ран не показывая никому.

‹1961›

Кто б это вынес, если б не звезды?… В пропасти эти кто, кроме ветра, проникнуть может?… Снег лепестковый, падая сверху, сумрак тревожит. Плавно цветочный сверху слетает снег невесомый, мшистые глыбы окутав, смягчает мрак невеселый… Кто-то звезду в высоте зажигает — и до рассвета свечкой горит она, тает, стекает каплями где-то… Кто бы иначе вынес — без света — хлад этот мглистый?… Благословим же звездочку эту, луч ее чистый…

‹1961›

Шиповник в зарослях просвечивал, и сумрак полон был тщеты… Цветы ушли… Искать их нечего. О, где же все-таки цветы? Хребты белеют среди мрака, в долине — все скупей лучи… — О, не страшитесь, дети праха, от рая у меня ключи! — Мертво ущелье в лунном свете, исчезли листья, словно дым… О тайне рождества и смерти гадает в тучах серафим, с безрадостного неба вечером с тоской взирая на хребты… Шиповник в зарослях просвечивал, и сумрак полон был тщеты.

‹1965›

(1924–1971)

С армянского

Твоя незрелая любовь и зрелое мое страданье вдруг встретились, как на тропе два путника. И побрели. И разойтись не в состоянье твоя незрелая любовь и зрелое мое страданье. Когда, устав, решив прилечь, мы на ночлег ложимся рядом, над нами, чтобы нас сберечь, стоит старинное сказанье. А между нами, словно меч, — твоя незрелая любовь и зрелое мое страданье.

‹20 марта 1959 г. Москва›

В жизни встречаемся мы случайно. А расстаемся волей-неволей. Хочешь — молчи, Хочешь — кричи, Если поможет крик. Хочешь — рви зубами подушку, Хочешь — уткнись в подушку И прикуси язык. Если ты верующий — кляни бога, Если неверующий — поверь. Хочешь не хочешь — одна дорога, Жить не жить — все равно теперь! Поздно что-нибудь изменить, Дело это — пропащее. Но, знаешь, это и есть — жить. Это и есть любовь. Настоящая. В жизни встречаемся мы случайно, А расстаемся волей-неволей.