Чтение онлайн

Мы рассудили, что раз дело идет о восстании, то первою мыслью восставших будет овладеть цитаделью Советской власти. В обычное время такой цитаделью является Кремль, а в эти дни Большой театр, где заседает Всероссийский Съезд. И мы сказали: заговорщики могут проникнуть сюда, или отсюда они захотят выпустить своих сообщников, – запрем же их на несколько часов и окружим надежной защитой, до выяснения обстоятельств дела.

Затем, когда мы узнали, что Центральный Комитет партии левых эсеров не только солидаризируется с этим бесчестным убийством, но даже берет на себя за это ответственность, мы не хотели этому верить. Я – не левый эсер, вы знаете и слышали, что мы говорили здесь до акта, и все же для меня было жестоким ударом, что на такое безумное и преступное вероломство мог пойти Центральный Комитет партии, которая считала себя советской. Мы тогда еще надеялись на то, что, наконец, фракция левых эсеров отмежуется от своего Центрального Комитета. Вот как стоял для нас вопрос об отношении к действиям левых эсеров.

А нам говорят: почему вы просто не выпустили левых с.-р. на волю? Сделать это, когда они, с ног до головы вооруженные бомбами, в Трехсвятительском переулке арестовывали советских работников, задержали Лациса, расстреливали наши патрули и наводили свои пушки на Кремль, когда Центральный Комитет их партии руководил операциями против Советской власти? Ну, а если среди этой фракции было несколько десятков или сотен сочувствовавших восстанию, то что же, отпустить их, чтобы они помогали расстреливать Кремль, или Большой театр, или наших красноармейцев?

Нет, товарищи, как ответственные советские политики, мы решить так не могли, мы сказали: это прямой и открытый мятеж против Советской власти, поэтому нам надо было получить ясный, точный ответ – да или нет.

Мы хотели, чтобы фракция левых эсеров открыто сказала: за мятеж она против Советской власти, с теми ли она, которые хотят накликать на нас войну, или за Советскую власть, которая против мятежников обороняется? Здесь, на улицах Москвы была борьба, до вас докатывались ее раскаты. Мирные обыватели и мирные граждане подвергались риску расстрела, события вовлекали их в гражданскую войну, подвергали их опасности. Нужно было подтвердить, что фракция этой партии, во главе которой стоял Центральный Комитет, организовавший мятеж, не стоит в стороне и не говорит ни да, ни нет. Мы потребовали ответа: идете вы защищать Советскую власть или расстреливать ее? Мы поступили правильно, ибо мы обороняли власть рабочего класса от кучки бесчестных и вероломных мятежников.

Нам указывают, что вся партия не виновата в этом; Советская власть тоже не обвиняет всю партию в целом. Ведь я в своей речи указал, что ЦК партии левых с.-р., за спиной, вероятно, 90, а может быть, и 98 % своей партии, предпринял эту безумную авантюру, и многие представители партии с негодованием отмежевываются от этого возмутительного акта. Здесь мы слышали представительницу Елецкой организации левых эсеров, выступавшую в этом духе. Ясно, что вся партия в целом, все члены и все организации не могут нести ответственность за действия ЦК. Эти безумцы – темные люди. Но партия – есть партия; она тем и отличается от толпы, что она есть, действительно, организация духовная, а не физическая. Партия – организация сознания. И мы хотим знать: будут ли левые эсеры и дальше организовываться под знаменем ЦК, который сыграл уже провокационную роль, или они будут организовываться на советской платформе? Это должна решить каждая группа, идущая с нами, каждая организация, каждый отдельный член партии. И если будут производиться попытки захвата несчастных пленных немецких солдат под знамена партии левых эсеров, – а попытки такого рода были, – мы будем беспощадно карать и пресекать их. Дело, созданное ЦК, дало обильную почву для таких попыток. Тем группам, которые заявят, что они солидаризируются с ЦК левых эсеров и сохраняют за собой право в любой момент срывать решения Советской власти, мы скажем: таким группам в рамках советского государства места нет, и быть не может. Советская власть есть власть. Здесь дело идет не о борьбе партий или кружков, как здесь говорил представитель худшего из кружков – максималистов, а о праве рабочего класса и многомиллионного крестьянства держать в руках власть. Власть, это – не клуб и не митинг, это – государственная организация. Если ей подчиняются – она власть, если ей не подчиняются, она перестает быть властью. В данный момент перед властью стоит самый острый вопрос – вопрос о войне и мире. Если этот вопрос не может решать власть, а может решать кучка проходимцев, то нет у нас власти; поэтому власть и говорит, что возьмет в железные тиски всяких проходимцев, которые хотят решать за Советскую власть.

Товарищи, здесь много говорилось ложных фраз о гражданской борьбе, о всеобщем единении с теми, кто считал возможным поднять знамя восстания во время Съезда Советов. Разве я не предупреждал левых с.-р., разве я не выходил на эту кафедру и не говорил, что существуют «опасные элементы». [293] Я не хотел, чтобы левые эсеры снова сыграли такую роль, как на Курском фронте. Я говорил это, чтобы дать им возможность опомниться. Я вообще, как товарищей, предупреждал их против такого рода действий в отношении Советской власти. Тов. Ленин здесь же говорил, что Спиридонова – честнейший человек, искренний человек. Но горе той партии, честнейшие люди которой в борьбе вынуждены прибегать к клевете и демагогии! Мы предупреждали их накануне движения, которого мы не предвидели, не могли предвидеть. Вспомните, не сюда ли выходили левые эсеры, чтобы бросать обвинения рабочим Петрограда и Москвы, приписывать Советской власти всякие гнусности? Тут была самая бесчестная травля Советской власти, для того чтобы сделать вас восприимчивее к той авантюре, которая подготовлялась за вашей спиной. А теперь нам говорят о примирении – с кем? Нам называли Александровича, который был расстрелян, и говорили: «Вот жестокий террор». Но, вспомните: Александрович был товарищем председателя Чрезвычайной Следственной Комиссии по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией и саботажем. Я его знал и, когда встречался с ним, я никогда не спрашивал, левый он с.-р. или большевик; он был авторитетный член Комиссии, и этого было достаточно. Эта Комиссия была одним из наших важнейших органов, боевым органом, направленным против контрреволюции. И так как контрреволюция уже давно хотела учинить покушение на гр. Мирбаха, то Комиссия имела своей задачей расследование этого дела. Мы принимали в этом участие потому, что обязаны охранять личность представителей иностранных держав вообще, – германского посла точно так же, как мы охраняем американского или английского, ибо удар сюда есть угроза миру и подрыв авторитета Советской власти. Александрович занимался расследованием нитей заговора против Мирбаха. Он работал рука об руку с Дзержинским. И вот Александрович сделал эту Комиссию органом убийства гр. Мирбаха. Он похитил 500.000 руб. и передал их ЦК левых с.-р. на организацию восстания. Он был революционер, и мне рассказывали, что он умер мужественно; да, он был революционер, но здесь дело идет не о личной оценке, а о работе власти, которая хочет существовать. Вы должны понять, что товарищ председателя Комиссии по борьбе с контрреволюцией не может превращать аппарата власти в орудие восстания против Советской власти и не может брать денег для организации восстания. Он не может организовывать восстание и не может арестовывать представителей Советской власти. А он арестовал Дзержинского, своего ближайшего начальника, который доверял ему. Большего вероломства и большего бесчестия нельзя себе представить! Невольно приходится сказать: в таких случаях, есть одно средство – прижечь каленым железом, чтобы не было таких примеров, и каленое железо было пущено в ход. Это жестоко? Жизнь – вообще, жестокая вещь, и революции, как говорил старый революционер Мирабо, не делают маслом. Если бы левые эсеры победили вчера, при помощи нашего мягкосердечия, они все равно не были бы у власти. И это должен каждый из вас понять. Левые эсеры не имеют опоры, особенно в Москве. Здесь есть две партии: это – руководящая советская партия большевиков, с одной стороны, и контрреволюция, с другой. И если бы левые эсеры оказались той вишневой косточкой, о которой говорил анархист Карелин, и если бы о нее поскользнулись, то власть перешла бы к контрреволюции. Вы все сделались бы жертвами контрреволюции; здесь было бы настоящее зверство, и железный каток прошел бы по вас.

Я, товарищи, отбрасываю заявление о том, что Советская власть после Брест-Литовского договора оказалась в позорном положении, как здесь говорил один из ораторов. [294] Только буржуазные филистеры могут видеть позор в том, что угнетенный класс слишком слаб, чтобы свергнуть всех своих угнетателей. В чем состоит позор русского рабочего класса? В том, что он сегодня недостаточно силен, чтобы сбросить всех своих угнетателей? В этом позор? Жалкими болтунами являются те, которые видят позор в мирном договоре. Это – несчастие, беда, и только прямые агенты буржуазии или жалкие болтуны могут в этом видеть позор. Другой довод, который здесь приводился, состоит в том, что путем мира с немцами мы поднимаем патриотическое настроение среди пролетариата союзных стран. Есть доводы, которые повторяются изо дня в день этими жалкими людьми, которые не читают газет, не знают, что делается в Европе. На-днях только был съезд английской рабочей партии, который большинством голосов, впервые за все время войны, заявил, что он разрывает священный союз со своей буржуазией. Миллион сто тысяч голосов против семисот тысяч. Таким путем произошел разрыв священного союза, который цепями приковывал рабочий класс Англии к его буржуазии, к буржуазному патриотизму. А во Франции та организация, к которой мы вместе принадлежали с Лозовским, организация по восстановлению международной связи, [295] где работали наши друзья Мерргейм, [296] Сомано и др., только на днях выпустила манифест, в котором заявляет свой пламенный протест против вмешательства союзников в русские дела и выражает братский привет русской революционной партии большевиков. А в Германии? Если раньше, из-за цензуры, там нас не знали и не понимали, то за последнюю неделю мы имели десятки резолюций, многочисленные документы, в которых лучшие представители германского социализма солидаризируются с нами и говорят: разумеется, было бы лучше, если бы мы были так сильны, чтобы сбросить иго империализма и изнутри и извне. Но они прекрасно понимают, что политика, которую мы ведем, нам навязана тем, что рабочий класс всех стран еще не порвал цепей милитаризма. Мы требуем слишком много от русского рабочего класса. Но мы не можем требовать, чтобы он выполнил работу пролетариата всех стран. А этого требуют те, которые говорят о нашем позоре. Они говорят: немецкий рабочий класс в тисках империализма; так вот, русский рабочий класс, бери в руки оружие и иди очищать всю Европу. А мы говорим: нет, эта задача слишком велика для наших сил. Мы постараемся оборониться, удержаться путем выжидания и дождаться того момента, когда и там неизбежно начнется расчистка Авгиевых конюшен империализма.

В заключение, скажу только несколько слов. Здесь на Съезде, в первые дни, присутствовал один товарищ, который явился к нам из плена; он – иностранец и, вместе с тем, русский и, прежде всего, наш брат, потому что он международный революционный социалист. Он слышал наши прения с левыми эсерами и сказал: «Есть ли смысл здесь заниматься этим, есть ли смысл во всем этом в такую минуту, в таких трагических условиях?» Это было первое впечатление, которое он здесь получил. И вслед за ним, пожалуй, можно было сказать, что, действительно, не проще ли было отбросить все это и пройти мимо? Но в том-то и дело, что революция, это – большая и серьезная машина. То, что сегодня – разногласие, недоумение, то завтра превращается в гражданскую войну. Спиридонова писала за день или два до Съезда тов. Ленину в духе самой близкой товарищеской солидарности, являлась ко мне в Военный Комиссариат, и мы разговаривали, как близкие товарищи, как собратья по оружию, хотя я прекрасно знал, как шатка партия левых эсеров в своей политике. Эта партия все больше и больше отделялась от нас, особенно после ухода ее представителей из Совета Народных Комиссаров, [297] и тем все больше и больше подпадала под влияние буржуазной демократии. Нам приходилось говорить на заседаниях ЦИК: «Товарищи-левые эсеры, отбросьте это жалкое и постыдное влияние буржуазной психологии! Нам вас приходится на аркане тащить при всяком крутом повороте, потому что вы не справились еще с буржуазным общественным мнением, и его крики являются для вас нравственным законом. Отбросьте это». Это я говорил не раз и не одному члену партии левых эсеров. Есть только один контроль над сознанием интеллигентных групп, это – твердый контроль рабочего класса, организованного в Советы. Пока левые с.-р., прихрамывая, шли в Советах за большинством, их настоящая физиономия была скрыта. Но когда они сочли себя вправе отделиться и действовать на собственный салтык, они отделились от рабочего класса и подпали под влияние буржуазии, которая бросила их на вооруженное восстание против Советской власти.

Товарищи, в настоящее время нельзя относиться легко ни к одному политическому вопросу, который решает Советская власть, ибо путем внутренней борьбы она находит лучшее и наиболее обеспечивающее интересы рабочего класса решение. И отдельные, особенно интеллигентские, несогласные группы должны пересмотреть свой багаж, прежде чем выносить свое знамя, открыто призывая к борьбе. Сегодня – критика, а завтра – гражданская война. Мы ее не хотим. Мы всюду дадим один лозунг. Разъясните крестьянам, как опасен раскол, охраните Советскую власть путем твердой дисциплины и расскажите в провинции нашим друзьям, единомышленникам, все как было. Вместе с тем, мы заявляем: товарищи, члены Всероссийского Съезда Советов, в том числе и вы, противники наши, когда выходите на трибуну, будьте осторожны в ваших выражениях. Зачем Лозовский, объясняя репрессии против левых с.-р., как ответ на убийство графа Мирбаха, сказал: мы требуем, чтобы нам сообщили о тех требованиях, которые предъявлены Германией Советской власти за «работу» левых эсеров? Я не знаю, для какой бесчестной цели сказал он новую клевету и ложь.

Нет ни одной бесчестной выдумки, чтобы не нашлись какие-нибудь Лозовские, которые, выйдя на трибуну, не стали бы повторять ее перед рабочими и крестьянами. Будьте осторожны с такой бесчестной провокацией. Не становитесь, хотя бы бессознательно, передатчиками такого рода бесчестной клеветы.

Мы должны использовать тяжелый урок лево-эсеровского восстания. На периферии Советской власти назрел нарыв. Он прорвался сравнительно безболезненно, потому что это случилось в Москве, в центре, где сосредоточено наиболее сознательное население, где находятся хорошие воинские части. В другом месте положение могло бы быть гораздо серьезнее. И вот, когда где-либо будут настраивать против Советской власти темное крестьянство, будут говорить про нас, что мы насильники, что мы грабим трудовое крестьянство, платим золото германскому империализму, отправляем немцам всю мануфактуру, в то время когда крестьяне ходят нагими, – то знайте, что это есть не что иное, как предвестник завтрашнего взрыва новой гражданской войны. Поэтому вы, представители правящего класса, несете большую ответственность, когда, по поручению этого правящего класса, вы строите Советскую власть, ваш ответственный, ваш политический орган. И когда вы услышите злостные, клеветнические выпады, когда злонамеренный человек будет распространять ложные слухи, возьмите его за руку и скажите: «Советская власть вышла из Октябрьской революции и она хочет нам только лучшего. Если она ошибается, мы спокойно поправим ее ошибки на Всероссийском Съезде Советов».

Советскую власть, которую вы создали, надо охранять, и мы будем это делать под тем знаменем, которое вы нам вручили.

Заслушав доклад представителя Совета Народных Комиссаров, Народного Комиссара по военным делам, тов. Троцкого, по поводу убийства членом партии левых эсеров Блюмкиным германского посла графа Мирбаха и по поводу вооруженного восстания левых эсеров против Советской власти, V Всероссийский Съезд Советов постановил:

1. Убийство германского посла явилось тем более позорным преступлением, что организаторы и исполнители этого дела использовали свое положение в качестве советской партии, бесчестно злоупотребили своими официальными постами, для того чтобы путем предательского удара из-за угла сорвать твердую и непреклонную волю Советской власти – обеспечить для рабочих и крестьян России оплаченный столь дорогою ценою мир.

2. Убийство германского посла явилось составной частью заговора, направленного на то, чтобы путем вооруженного восстания передать власть из рук рабочих и крестьянских Советов в руки авантюристской партии, которая стремится во что бы то ни стало вовлечь Россию в войну, действуя в этом отношении заодно с русской контрреволюционной буржуазией и с англо-французскими империалистами, наступающими в настоящий момент на Советскую Республику с Мурманского севера.