Чтение онлайн

— «Люди холопского звания — сущие псы иногда: чем тяжелей наказание, тем им милей господа».

— Тихо, не надо, — и показала на воющую женщину, а та косится на нас, хочет услышать, о чем шепчемся...

Но работать надо было — мела пурга, и заносило дороги. Поэтому когда предложили желающим поработать возле экскаватора, то мы с Аустрой изъявили желание. Здесь хоть немного руки отдохнут от лопаты, решили мы.

Но рукам все равно досталось. Надо было к экскаватору таскать ведра с углем — его ненасытная утроба поглощала уголь в огромном количестве. Пришел начальник в белом полушубке, влез на экскаватор, что-то сказал, и машина остановилась. Мы с Аустрой тоже сразу остановились, уселись на кучу угля, чтобы немного отдохнуть. Начальник, приоткрыв дверцу экскаватора, громко сказал:

— Почтим память Иосифа Виссарионовича минутой молчания! — и потянул за рычаг гудка. — А вы чего сидите? А ну встать! — крикнул он нам.

Аустра дернулась было встать, но я осадила ее рукой и заявила начальнику:

— А я за это сижу! — и не встала.

Сталин умер пятого марта, в день моего рождения. Я потом шутила: «Пятого марта произошли два исторических события — родилась Нина Одолинская и умер Иосиф Сталин!».

Вскоре бригаду снова направили в глиняный карьер — расчищать от снега территорию будущих вскрышных работ. Мне предстояло заняться плакатами. «Скорей бы!» — молилась я про себя.

Апрельским вечером в барак пришел начальник лагеря. Велел всем подойти поближе и объявил указ об отмене режимных лагерей. Теперь нет никаких каторжан, не надо носить номера, за работу будут платить, как платят бытовикам, вводится восьмичасовой рабочий день, всякие режимные строгости отменяются, писать письма можно каждый месяц.

Женщины вокруг плакали от радости. Все чувствовали, что это только начало больших перемен в нашей жизни. Робкое, маленькое — но начало.

Весной 1953 года повеяло ветром добрых перемен. В лагере все смешались — и каторжанки, и итээловки. К нам добавили небольшую группу женщин-бытовичек (так называли уголовниц), привезли целый этап немок — настоящих, из Германии. Некоторых стали отпускать из зоны с пропусками.

Настроение у всех переменилось. Призрачная надежда на освобождение превратилась в почти осязаемую реальность. Чаще стали освобождать женщин после пересмотра дела.

Зимой в лагерь привезли этап немок. Несмотря на то, что они были вежливы и приветливы в общении, к ним почти все относились враждебно: еще были свежи воспоминания о войне. Перед людьми, пострадавшими от войны, попавшими из-за нее в лагерь, был поверженный «враг» в лице совершенно беззащитных женщин и девушек, привезенных сюда в качестве военнопленных (так, по крайней мере, объясняли они свое пребывание в лагере). Немкам бесцеремонно хамили, пользуясь тем, что они не знали русского языка. Говорящих по-русски среди них было очень мало. Их посылали только на общие работы без малейших поблажек.

Я пыталась им помочь, когда возникали нелепые конфликты, потому что немного знала немецкий язык — именно бытовой, который здесь был нужен. Но когда я попробовала говорить с Эрикой, артисткой одного из берлинских театров, разговора не получилось. Я только поняла, что немцы напали на Советский Союз потому, что русские должны были напасть на Германию. Удивилась нелепостям немецкой пропаганды, но доказать Эрике противоположное не смогла — не хватило знания языка. А она говорила горячо и убедительно. Мне стало неудобно, что не могу поддерживать разговор, и я вдруг «вспомнила», что меня ждут в другом месте, и убежала от Эрики, извинившись.

Была среди них фрау Гесс, к которой все немки относились с уважением. Эта пожилая дама, всегда окруженная своими почитательницами, со мной не общалась. Была ли она женой того Гесса, которого судили в Нюрнберге, никто не знал — немки уклонялись от прямого ответа.

Маргарита Земиш, бывшая надзирательница одного из женских концлагерей, была угнетенно-тихой, вид имела несчастный и все равно недобрый. Я вспомнила жандармов в юбках, каких видела в тюремном лагере Фербеллина, где сидела за побег: видимо, для работы в тюрьмах и лагерях подбирались люди со специфическими качествами. Несколько раз я бралась работать с ней в паре, чтобы понять ее психологию. Безуспешно: в забое с лопатой Гретхен была всегда угрюмой, немногословной, на шутки не реагировала. Она и со своими почти не общалась, ходила одна. Видно, былое занятие не располагало к общению.

Фрау Мюллер, которую звали Анной Александровной, выросла в Ленинграде и, конечно, отлично говорила по-русски. В Германии ее муж был начальником полиции в районном городке. Она с юмором рассказала, как, возвращаясь однажды с дружеской вечеринки, муж попал в свой же вытрезвитель. Полицейские в штатском не узнали его, документы он с собой не взял, и ей пришлось выручать мужа.

Была среди немок баронесса, очень высокая и некрасивая, выглядевшая надменной, потому что у нее были парализованы мышцы век, и она была вынуждена откидывать голову назад, чтобы видеть окружающих. Но характер у нее был дружелюбный. Когда было холодно, то у нее всегда спрашивали: «Как там у тебя наверху? Тепло? Какая там погода?». И оно охотно смеялась вместе со всеми, отвечая шуткой на шутку.

После трех лет, проведенных в Германии, немки не казались мне чужими. Они были очень разные и нестандартные, и я получала удовольствие от общения с ними. Правда, мешали и недостаточное знание языка, и упреки русских и украинок.

Зная по собственному опыту, как трудно жить без языка в чужой стране, я никогда не отказывалась быть переводчицей в хозяйственных и бытовых вопросах лагерной жизни.

Моя трехлетняя жизнь в Германии во время войны была насыщена трудностями и переживаниями человека, который стремится быть свободным и изо всех сил старается вырваться из системы лагерей и ограничений, созданных фашистами для русских. В этой борьбе я встречала очень хороших, честных людей, которые, невзирая на строгие запреты и угрозу очутиться в концлагере, помогали в трудную минуту. И у меня остались добрые воспоминания о контактах с немцами, которые не были нацистами, не носили на лацкане значок со свастикой.

Лагерные немки были из тех же. И я не отказывала им в помощи. Не потому что была доброй (я давно поняла, что в этом мире насилия быть доброй нельзя), а просто из-за чувства солидарности с людьми, которые когда-то ко мне хорошо отнеслись.

Мужчинам-нацистам я не стала бы помогать. Может быть, многие из этих женщин, подобно Маргарите Земиш, сидели за дело, но они считали, что действовали в интересах своей страны, как солдаты. Сидевшие «за дело» русские заслуживали гораздо большего порицания — они действовали против своей страны. Но об этом не стоило ни говорить, ни спорить. В лагере закон един, и перед ним все равны. Здесь все одинаково терпят лишения, все мечтают о свободе.

Летом 1955 года немок стали вывозить. Одних как военнопленных освободили и отослали в Германию, о других на усмотрение правосудия их страны повезли под конвоем. Но все они, конечно, радовались предстоящему возвращению на родину в любом качестве. И я радовалась за них. В знак доверия и признательности они сказали мне, что каждый год 9 сентября в Берлине возле Геденицкирхе собираются бывшие узники советских лагерей и лагерей военнопленных. Приглашали и меня.

Приехать туда до я сих пор не могу. Не получается...

За день до отъезда пришла фрау Мюллер:

— Хотите, вам Урсула погадает?

От такого предложения невозможно было отказаться, и я пошла с ней. Залезли на верхние нары к Урсуле. Та разложила карты, исследовала мою левую ладонь и рассказала целую историю (фрау Мюллер переводила): скоро, через три недели или три месяца, я уеду отсюда в другой казенный дом, а оттуда почти сразу выйду домой. Будет большая бумага, и очень много людей разъедется по домам, но дома будет плохо. Правда, я встречусь со своими близкими, но будет так трудно, что я даже буду вспоминать про казенный дом. Надо будет набраться терпения и все пережить. Постепенно все наладится, и я достигну того положения, которое у меня было до войны... («Неужели буду учиться?» — подумала я). А потом, сказала она, я буду жить и работать очень далеко от дома.