Не окончив техникума, Занадворов уехал в Ленинград, где работал в геологоразведочном тресте. В 1933–1934 годах он побывал в экспедициях на Кольском полуострове, на Крайнем Севере, за Полярным кругом, в Казахстане.
В 1935 году Занадворов поступил на геологический факультет Свердловского университета, затем перевелся в Пермь, где в 1940 году, окончил университет с отличием и правом поступления в аспирантуру при Геологической академии. Но Занадворов остается геологом-практиком и уезжает на работу в город Верх-Нейвинск. Увлекаясь геологией, Занадворов одновременно пишет стихи и прозу. В 1932 году в Свердловском журнале «Штурм» впервые были напечатаны его стихи из цикла «Кизел» и поэма «Путь инженера». В 30-е годы Занадворов входил в литературную группу «Резец», его стихи печатались в журнале того же названия, в альманахах «Уральский современник» и «Прикамье». В 1936 году отдельной книгой для юношества вышла повесть Занадворова «Медная гора». Первый сборник стихотворений «Простор» увидел свет в 1941 году в Перми.
В феврале 1942 года Занадворов был призван в ряды Советской Армии. Он был участником великой битвы на Волге и погиб геройской смертью в ноябрьских боях 1942 года.
Посмертно в 1946 году вышел сборник Занадворова «Преданность», подготовка которого была начата еще при жизни поэта, в 1941 году. В 1945 году был выпущен сборник «Походные огни», в 1953 году вышли «Избранные стихи и рассказы», в 1954 году — книга «Ветер мужества».
132. РОДИНА
Вот она — лесная родина:Над рекой падучая гроза,Наливная черная смородина,Черная, как девичьи глаза.А в лесах, за горными вершинами,Травы стынут в утренней росе,И березы с лопнувшими жиламиПадают, подвластные грозе.И навек плененная просторами,Выбегает узкая тропа.Дальнее село за косогорами,В воздухе повисли ястреба.И потайно за густыми травамиСказывали парням молодым,Как по Волге с Емельяном плавали,Жили с атаманом Золотым.Над крестами, над моими предками,Над крутыми строками стихаСнова машет огненными веткамиДикая заречная ольха.И хоть сколько бы дорог ни пройдено,Ни отмерено далеких верст —Хлебом-солью повстречает родина,Улыбнется тысячами звезд.А меж гор, что с тучами обвенчаны,Кама силу пробует свою.Я ни друга, ни отца, ни женщиныНе любил, как родину мою.1936
133. «Я искал тебя у вод падучих…»
Я искал тебя у вод падучихНа далекой родине ветров,У гнездящихся на снежных кручахБелокрылых северных бродов.Узнавал я по примятым травам,По следам, оставленным в росе,По каким тяжелым переправамТы прошла в девической красе.И кочевника с оленьим стадомВ полдень настигал я на тропе,С ним делился крепким самосадом,Спрашивал всю правду о тебе.И скитался вновь, чтоб тем же летом,В горе, в одиночестве, в тоске,Рядом с маленьким девичьим следомСлед мужской увидеть на песке;Чтобы за полночь простой охотник,На медведя ладя самострел,О тебе сказал бы неохотно,На меня б спокойно посмотрел;Чтоб я понял ночью равнодушной,Как дымятся горы впереди,Что тебя разыскивать не нужно,Если ты стучишь в моей груди!1937
134. ЩИТ
Мы щит нашли на поле КуликовомСреди травы, в песке заросших ям.Он медью почерневшей был окованИ саблями изрублен по краям.Безвестный ратник здесь расстался с жизнью,Подмят в бою татарским скакуном,Но всё же грудь истерзанной отчизныПрикрыл он верным дедовским щитом.И перед ним в молчании глубокомМы опустили шапки до земли,Как будто к отдаленнейшим истокамМогучего потока подошли.…Что станет думать дальний наш потомокИ чем его наполнится душа,Когда штыка трехгранного обломокОтыщет он в курганах Сиваша?<1940>
135. «Всё было таким особым…»
Всё было таким особымТой сказочной дикой весной —И бег ручьев по сугробам,И солнечный свет сквозной.В предчувствии близкого летаЧеремухи пышно цвели,Их ветви под тяжестью цветаСгибались до самой земли.Одна лишь под солнцем весеннимСтояла суха и грустна,И белым безумным цветеньемСовсем не блистала она.Она в полуночную теменьВетвями стучала в окно,В ответ под ударами темиСлегка дребезжало оно.И я выходил, босоногий,Из комнатной духотыИ видел: бежали дорогиПод светом неверной звезды.Пустынная полночь! А где-тоВ песках Каракумов, в пыли,Пылало в сто градусов лето,Но люди Турксиб вели.Земля на заре дымилась,Гудели в ночи трактора,Сезонникам ражим на милостьСдавалась Магнит-гора.Трубила на севере битва,Входили во льды суда,И было до слез обидно,Что им не зайти сюда.Любя, ненавидя и мучась,И бредя во сне высотой,Я понял печальную участьЗавядшей черемухи той.Ее не касалось ветокПаденье вечерних рос,И рядом с черемухой этойИ я, задыхаясь, рос.А там, за окном, коростелиСходили с ума в ночи,Просторы земли синели,К озерам неслись ручьи.Весь мир я увидел воочью —Он звал на сотни ладов,Такой незабвенной ночьюПокинул я отчий кров.Рубашка, тужурка, ботинки —Немудрое барахло!И вдаль уводили тропинки,Чтоб сердце назад не влекло,Чтоб Родину видеть и всюдуВстречать мне родные края…Тебя никогда не забуду,Подруга лесная моя.Но как-то я сверстника встретил,Сказал он, слезая с седла:«На том незабвенном рассветеЧеремуха вдруг зацвела».1940
136. ПОХОДНЫЙ РЮКЗАК
Над моею кроватью все годы висит неизменноПобуревший на солнце, потертый походный рюкзак.В нем хранятся консервы, одежды запасная смена,В боковом отделеньи — завернутый в кальку табак.Может, завтрашней ночью прибудет приказ управленьяИ, с тобой не простившись, рюкзак я поспешно сниму…От ночлега к ночлегу лишь только дорога оленьяДа в мерцании сполохов берег, бегущий во тьму.Мы изведали в жизни так много бессрочных прощаний,Что умеем разлуку с улыбкой спокойной встречать,Но ни разу тебе не писал я своих завещаний,Да, по совести, что я сумел бы тебе завещать?Разве только, чтоб рукопись бережно спрятала в ящикИ прикрыла газетой неоконченный лист чертежа,Да, меня вспоминая, склонялась над мальчиком спящим,И отцом бы, и матерью сразу для сына служа.Но я знаю тебя, — ты и рукопись бережно спрячешь,От людей посторонних прикроешь ревниво чертеж,И, письма дожидаясь, украдкой над сыном поплачешь,Раз по десять, босая, ты за ночь к нему подойдешь.В беспрерывных походах нам легче шагать под метелью,Коль на горных вершинах огни путевые видны,А рюкзак для того и висит у меня над постелью,Чтобы сын в свое время убрал бы его со стены.<1941>
137. ЖАЖДА
Среди песков нам третий вечерСводило судорогой рты,И третий день меха овечьиНа солнце сохли без воды.Мы губы, черные от жажды,Не в силах были приоткрыть,А в душном зное с часом каждымУ лошадей стихала прыть.Уже и сердце забывалоСтучать о выжженную грудь,Какая сила диктовалаНам этот мужественный путь!Но в этот миг в седле высокомПривставши из последних сил,Наш проводник трахомным окомЗа взлетом беркута следил.А там, за дымкою, лежалиВ дремоте низкие холмы, —И наши кони задрожали,И в седлах вытянулись мы.И как певучий голос девы,Среди палящей тишиныРучья прохладные напевыНам были явственно слышны.Как безраздельно полюбилиМы детский строй его речей,Мы только пили, пили, пили,Боясь, что высохнет ручей.А он в песке лишь разливался,На солнце только студенел,Но чем я больше напивался,Тем всё сильнее пить хотел.Потом арыками покрылиМы эти мертвые бугры,Мы ночью скважины бурили,А днем сдыхали от жары.Остались трое в пекле ада,Под солнцем коротая дни;Мы схоронили их как надо,В шурфах, что вырыли они.Но мощной жаждой ожиданьяПрониклось наше бытие,А жалкой смерти притязанияЛишь служат почвой для нее!С тех пор, как верная подруга,Мне жажда спутницей была,Меня кружила, словно вьюга,По тропкам севера вела.Она со мной одежду шила,Под лыжи подбивала мех,И с кем она сильней дружила,Те проходили дальше всех.И, сразу же в седом простореТеряясь точкой, сквозь пургу,Спешили в тишь аудиторий,Собак меняя на ходу.Еще в снегах костры дымились,А мы в смешных мешках своихЗа парты низкие садилисьИ трудно горбились на них.Мы спотыкались, шли наощупь,Блуждали в книгах, как в тайге,И лампы жгли глубокой ночью,И спали, сжав тетрадь в руке.Пред нами, как с вершины птичьейВсё видно, что б ни оглядел,Открылся мир во всем величьиЕще не завершенных дел.Он звал нас, ясный и влекущий,Он был податлив, как руда,Расцвет предчувствуя грядущийВ дыханьи нашего труда.И жажда снова нас бросалаВ водоворот его крутой,Пока что, влажная, не сталаИ нашей жизнью, и судьбой.И мне тот день других дороже,Что завтра должен наступить,И с каждым днем, чем дольше прожил,Тем всё сильней хочу я жить.<1941>
138. МОЙ ГОРОД
Я знал тебя, город, в мерцании сварок,В кольце голубом автогенных лучей,Входил ты, как юность, порывист и жарок,В разгул сумасшедших метельных ночей.В грязи котлованов, в лесах новостроекМужали и крепли мы вместе с тобой.Еще не доделан, еще не устроен,Ты был уже завтрашней нашей судьбой.Я знал тебя, город, в дни празднеств народных:Гирляндой огней ты из мрака возник —В кипении танцев и песен свободныхАсфальтовых улиц раскрытый дневник.Разлет площадей и движенье кварталовКак будто сошли со страниц чертежа,Казалось, что радуг стоцветье вобралаТвоя озаренная светом душа.Я знал, что военная форма, мой город,Мой каменный сверстник, придется к лицу:Таким ты по-новому близок и дорог,Как мужеству — сила, как слава — бойцу.Без жеста ненужного, тверд и спокоен,Ты каждую полночь уходишь во мрак,Встаешь на рассвете подтянут, как воин,Как будто кварталы сжимаешь в кулак.На улицах гулких в туманном пространствеСверкают винтовки твоих сыновей,И каждый уносит в брезентовом ранцеЧастицу любви беспредельной твоей.И снова — с работой стахановской дружен —В привычной спецовке встаешь ты к станку,Удар за ударом куешь ты оружье,Всё глубже копаешь могилу врагу!1941
139. КУСОК РОДНОЙ ЗЕМЛИ
Кусок земли, он весь пропитан кровью.Почернел от дыма плотный мерзлый снег.Даже и привыкший к многословью,Здесь к молчанью привыкает человек.Впереди лежат пологие высоты,А внизу — упавший на колени лес.Лбы нахмурив, вражеские дзотыВстали, словно ночь, наперерез.Смятый бруствер. Развороченное ложе.Угол блиндажа. Снаряды всех смели.Здесь плясала смерть, но нам всего дорожеОкровавленный кусок чужой земли.Шаг за шагом ровно три неделиМы вползали вверх, не знавшие преград.Даже мертвые покинуть не хотелиЭтот молньей опаленный ад.Пусть любой ценой, но только бы добраться,Хоть буравя снег, но только б доползти,Чтоб в молчаньи страшно и жестоко драться,Всё, как есть, сметая на своем пути.Под огнем навесным задержалась рота,Но товарищ вырвался вперед…Грудью пал на амбразуру дота —Сразу кровью захлебнулся пулемет!Мы забыли всё… Мы бились беспощадно.Мы на лезвиях штыков наш гнев несли,Не жалея жизни, чтобы взять обратноРазвороченный кусок родной земли.1941–1942
140. РОДНОЕ
В траве по колено лесаИ стежки, родные для взора,И чистые, словно слеза,За желтым обрывом озера.И кажется, дремлют ониВ суровые, трудные дниС вечерней зари до рассвета…По-новому смотришь на это.И юности вечной родник,Тропа босоногого детства!Посмотришь — сливаются в мигУдары винтовки и сердца.1941–1942