Чтение онлайн

Дмитрий Корев также систематически выполняет полторы нормы. Автоматчикам следует поучиться у тт. Корева и Клубова. Если все так будут работать, автоматный участок всегда будет выполнять свое производственное задание».

На вопрос товарища о том, как достигаются эти 160 процентов, Александр отвечает:

— Что ты делаешь, Гриша, когда у тебя затупится резец?

— Известно что, — пожал плечами Семенов, — останавливаю станок, снимаю резец и иду точить.

— Вот видишь, а у меня всегда имеется запасной резец. Как только один затупился, я ставлю новый и иду на заточку. Точу, а станочек-то работает, выдает деталь за деталью. Понимаешь? А твой станок, пока ты затачиваешь резец, простаивает.

— Так просто! — удивился Семенов. — И это дает тебе сто шестьдесят процентов?

— Ну, не только это, — засмеялся Саша, — но из таких вот мелочей и складываются большие проценты.

Каждый инструмент у Клубова на своем месте, все у него продумано еще до начала рабочего дня. За полчаса до начала смены он уже осматривает свои шесть станков, изучает чертежи деталей. Каждый из станков производит девять операций, режет металл со скоростью 100 метров в секунду. За день — две с половиной тысячи стальных и латунных деталей карбюраторов с грохотом летят в железные ящики.

Александр обычно серьезен и вдумчив, но и удаль молодецкая нет-нет да и дает о себе знать. Многим запомнился случай вскоре после появления Саши на заводе, когда внезапно, в обеденный перерыв, по цеху стремительно покатилась четверка ребят, как будто вставших на роликовые коньки. Начальник цеха Фридрих Фридрихович Аунапу, к которому доставили нарушителей спокойствия, потребовал:

— А ну-ка, Клубов, разуйся!

Тот скинул башмаки на деревянной подошве (рабочие называли эту спецобувь «шанхаями»), и начальник цеха увидел, что в подошвы искусная рука врезала и закрепила шариковые подшипники, которые отлично скользили по полу, выложенному брусчаткой и залитому машинным маслом. Сурово проводив юных автоматчиков, Ф. Аунапу долго смеялся: «А ведь здорово придумали.'Вот тебе и рационализаторы».

Хорошее настроение и дальше сохранялось у Клубова в дружном коллективе Ленкарза. На заводе кипела жизнь. Откликалась на все события газета, активно работали красные уголки, оборонные кружки. Имелись свои духовые оркестры и футбольные команды. Был искренний мощный порыв к созиданию, к творчеству.

Современный историк М.М. Горинов пишет: «Если попытаться определить общую доминанту направления советского общества в 30-е годы, то, думается, вряд ли следует их рассматривать в парадигме «провала» в «черную дыру» мировой и русской истории... В этот период в экономике на смену эгалитаристским утопиям рубежа 20—30-х гг. идет культ инженера, передовика, профессионализма; более реалистичным становится планирование... В области национальногосударственного строительства реабилитируется сама идея государственности. По всем линиям происходит естественный здоровый процесс реставрации, восстановления, возрождения тканей русского (российского) имперского социума».

Историк Ю.В. Емельянов приводит такие факты. К 1938 году была в основном выполнена программа широкой реконструкции народного хозяйства, начатая в первой пятилетке. В 1937 году свыше 80 процентов всей промышленной продукции дали новые предприятия, построенные или реконструированные в первую и вторую пятилетки. Была в основном завершена программа ликвидации неграмотности среди населения в возрасте до 50 лет, и к 1939 году уровень грамотности составил свыше 80 процентов. По сравнению с 1914 годом число студентов увеличилось в семь раз. Напомним, что до революции в вузах крестьянских детей училось всего 2850 человек.

Сталин отмечал: «Наша промышленность выросла в сравнении с довоенным уровнем более чем в девять раз, тогда как промышленность главных капиталистических стран продолжает топтаться вокруг довоенного уровня, превышая его всего лишь на 20—30 процентов. Это значит, что по темпам роста наша социалистическая промышленность стоит на первом месте в мире».

Оценивая итоги первых пятилеток, американский геополитик Э. Хантингтон, отнюдь не сторонник коммунистической идеологии, ставил модернизацию хозяйства СССР в 1929—1941 годах в один ряд с такими событиями в истории человечества, как открытие огня нашими предками.

...Жизнь Александра обретала гармонию. Он любил поездки с друзьями в Павловск, прогулки по аллеям пейзажного парка, экскурсии по залам дворца-музея. Как известно, в годы войны замечательный Павловский ансамбль был разрушен оккупантами и восстановлен лишь в 1973 году.

Как-то в библиотеке на Грузинской улице посмотрели читательские формуляры — читают ли комсомольцы цеха, работают ли, как тогда говорили, над собой. Формуляр Клубова, исписанный вдоль и поперек, поразил девушку, пришедшую в библиотеку с «инспекцией». Александр перечитал тома классических произведений — Гоголь, Достоевский, Лев Толстой, Кольцов, Никитин, Есенин. Обратим внимание — здесь и поэты, воспевшие русскую природу и деревню, и психологическая проза. А рядом с художественной литературой — учебники по аэродинамике и авиамоторам, книги по истории воздухоплавания и авиации. Но от предложения снять копию с формуляра и поместить ее в стенной газете цеха как образец для подражания Клубов категорически отказался.

Л.А. Хахалин пишет: «В общежитии был еще один книголюб, тоже настройщик и тоже Саша, по фамилии Алимпиев. Чтение и разговоры о книгах стали для них обоих чем-то вроде хлеба насущного. В тот год отмечалось столетие со дня смерти Пушкина, в заводской газете из номера в номер публиковались пушкинские стихи и главы из поэм, в красном уголке механосборочного артисты ленинградских театров читали «Деревню», «Стансы», «Памятник», выступали и свои заводские чтецы. Два Александра не пропустили ни одного пушкинского чтения, но сами выступить не решались».

Однако в общежитии, по воспоминаниям знавших Клубова, он любил иногда почитать вслух для друзей пушкинские стихи:

Люблю тебя, Петра творенье,

Люблю твой строгий, стройный вид,

Невы державное теченье,

Береговой ее гранит,

Твоих оград узор чугунный,

Твоих задумчивых ночей Прозрачный сумрак, блеск безлунный,

Когда я в комнате моей Пишу, читаю без лампады,

И ясны спящие громады Пустынных улиц, и светла Адмиралтейская игла...

Красуйся, град Петров, и стой Неколебимо, как Россия,

Да умирится же с тобой И побежденная стихия...

Сохранились фотографии Александра, и совсем юного, и уже в офицерской форме, на которых запечатлелось осеняющее его вдохновение, высота духа, тайная грусть в огромных карих глазах...

И в постоянной тяге к поэзии, к книге Клубов сходен с Покрышкиным. Иначе и быть не могло, ведь настоящий командир помимо специального образования должен знать классическую литературу, дающую ключ к психологии человека, к его душе.

Не забывали ребята с Ленкарза и занятия спортом. Александр, от природы атлетически сложенный, предпочитал популярные в те годы гири. С Григорием Семеновым они ежедневно, возвращаясь после работы в общежитие, останавливались на спортплощадках Ленкарза и железнодорожного депо и поднимали «двойника» — двухпудовую гирю. Выжимали ее по двадцать раз и левой, и правой рукой. Физической мощью Клубов потом, в ходе воздушных боев, не раз удивлял однополчан. Семенов прошел войну на Ленинградском фронте командиром взвода танков КВ, был тяжело ранен, вернулся домой, к работе на заводе.