Чтение онлайн

Не было никакой диагностической лабораторной базы в госпиталях. Больные не размещались по заболеваниям. Смешанное размещение было чревато перекрёстными заражениями, существовала постоянная угроза эпидемического распространения инфекционных заболеваний. А пик смертности приходился на первые дни после прибытия военнопленных в спецгоспиталь.

В первые годы пребывания немецких военнопленных в советских лагерях, пока система ГУПВИ только формировалась, были значительные трудности в медицинском обслуживании и снабжении продуктами, вследствие чего заболеваемость и смертность достигали 70—75% от общего числа военнопленных. Зигфрид многократно произносил эту фразу, хорошо известную и немцам, и русским: «Was dich nicht umbringt, macht dich stark». «То, что тебя не убьёт, сделает сильнее». Выжить в таких условиях можно было только чудом. С моим другом Зигфридом это чудо произошло.

Изменения в СССР оказались ещё более непредсказуемыми и тотальными, чем в Западной Европе. В августе 1991-го, после попытки антигорбачёвского государственного переворота была запрещена деятельность Коммунистической партии, а в декабре принято Беловежское соглашение, провозгласившее прекращение существования СССР «как субъекта международного права и геополитической реальности». Огромная «империя зла» (как назвал её Рональд Рейган, когда мне было 13 лет), десятилетия державшая в страхе не только восточно-европейских сателлитов, но и весь западный мир, потерпела поражение в «холодной войне». И наконец-то, как об этом мечтали не только мои родители и даже я, но и вся европейская интеллигенция, ушла с исторической сцены, справедливо уступив место, как мы тогда считали, демократической России.

Мы с моим отцом тогда особенно не возражали, приветствуя ожидаемое «демократическое развитие». Но всё же выражали обоснованный скепсис насчёт демократичности, уже тогда вряд ли ошибаясь по этому поводу. Историческая значимость распада советской империи для всего остального мира была сопоставима разве что с крахом древнеримской империи, о котором можно было судить только по учебникам. В первую очередь, именно фатальное ослабление СССР, следствием которого явилось не только горбачёвское «новое мышление», но изменение мировой геополитической конфигурации, в конце восьмидесятых привело к объединению двух Германий и запуску «мегапроекта» европейской интеграции.

С крушением СССР открылся и «железный занавес». Советские люди получили возможность выезжать за границу, посещать западноевропейские страны и США. И если в 1990-м году ещё требовалась выездная виза, разрешение от властей СССР своим гражданам временно покинуть территорию страны, то в 1991-м стало достаточно визы той страны, которую советский гражданин хотел посетить. Новые свободы возникали каждый день. На съездах народных депутатов в Кремле обсуждались и транслировались на всю страну обсуждения прежде неслыханных вопросов. В магазинах не было еды, по карточкам, получаемым по паспорту по месту жительства, выдавались сахар и водка. Но сердце советского гражданина было снова преисполнено надеждами на светлое будущее.

Потом наступили либерализация цен и грабительская приватизация. За считанные часы многократно дорожали товары, а прежнее общенациональное достояние, заводы и недра, благодаря «залоговым аукционам», переходили в частные руки преступных «предпринимателей», приближенных к преступной власти. Так возникло прежде небывалое социальное расслоение и целая когорта «олигархов», владеющих собственностью, которая досталась им даром благодаря приближённости к власти.

Падение «железного занавеса» сказалось и на противоположных потоках. Из западных стран в новую Россию, конечно, не такой сильный, как из России на Запад, хлынул поток людей, в одночасье поверивших в глубину и неотвратимость российской перестройки и победы над коммунизмом, воспринявших их как полное единение и воссоединение России с Западом. Исчезновение административных препятствий на посещение ранее недоступного СССР многие западные немцы расценили как полное избавление России от «разного рода сложностей» и готовность стать практически такой же страной, как Германия или Франция. Оформив российскую визу, тысячи искренне поверивших в «исправление» России, устремились на Восток с целью насладиться торжеством исторической справедливости.

Многих из них, конечно, поразили величественный Кремль и примыкающие площади, исторические музеи прошлого Великой России – Ивана Ужасного 15 из XVI века, Бориса Годунова и ополчения Минина и Пожарского из начала XVII века. Но они, первые западные посетители новой России, смею думать, увидели только вершину айсберга, услышали лишь елейные проправительственные лозунги о демократизации и обновлении, замечательный Кремль и Красную площадь, Оружейную палату и Исторический музей. Но так и не поняли, что же в действительности происходило в стране. Не поняли главного о России, переживающей новый страшный излом в многовековой истории, отнюдь не делающий общество более гармоничным и справедливым. Скорее, даже наоборот.

Изломы и противоречия времени смогли, однако, увидеть и правильно распознать мои родители, Владлен и Виктория Колабуховы. Из всех празднорадующихся западных радетелей демократии, ставших гостями новой России, только мои родители выстрадали и заслужили эту поездку в такой степени, которая в принципе никогда не могла присниться рядовому немецкому гражданину. В течение двадцати трёх лет вынужденной эмиграции в каждый из тысяч дней они вспоминали свою Родину, думали о ней и мечтали снова увидеть, побывать, почувствовать запахи улиц, ощутить утреннюю прозрачность московских дворов. Сегодня это кажется почти наивным, но они постоянно вспоминали отрывки детских советских стихов и мечтали хотя бы на мгновение снова почувствовать свою находившуюся в исторической растерянности, но когда-то великую, прекрасную и абсолютно уникальную Родину.

И вот многолетние мечты стали реальностью. Им, гражданам ФРГ, удалось снова приехать в обновляющийся и перестраивающийся СССР. Мои папа и мама, конечно, никак не могли довольствоваться кремлёвскими достопримечательностями. Их потянуло в Ярославль – на Родину мамы. Им не терпелось обсудить с оставшимися в живых коллегами из конца 1960-х, как обычно формулировали в СССР, «международное положение». Не опасаясь открыто высказывать своё мнение и охотно делясь потусторонним, во многом непонятным для новых бывших советских граждан, двухдесятилетним опытом западной жизни, мои родители встречали то оголтелую возбуждённую поддержку новых российских «западников», то сдержанный скептицизм «патриотов», то откровенную враждебность за десятилетия успевших заматереть, «коммунистов». Справедливости ради следует сказать, что родители никогда не были ни оголтелыми коммунистами, ни оголтелыми антикоммунистами, ни махровыми западниками, ни славянофилами. Они были разумными людьми, взвешивая, думая, понимая ценность западных свобод и российскую и советскую специфику. Уже в начале девяностых годов они выражали сомнение в возможности переноса западного менталитета и образа жизни на «1/6 часть суши», или хотя бы только в Россию. «Разные планеты, разные цивилизации», – любил повторять отец слова Редьярда Киплинга:

Это были стихи Киплинга из «Баллады о Востоке и Западе»: «О, Восток есть Восток, Запад есть Запад, и не сойдутся они никогда, Пока Земля и Небо не предстанут пред великим Божьим судом».

Конечно, также существовали объединяющие немецкие и английские выражения: «Ost und West, daheim das Best». «East or West, home is best». «Восток ли, Запад ли, а дома лучше». Но все они годились для Запада – Германии и Великобритании, и совсем не для России – хотя, конечно, дом для любого человека был домом, и он был всегда лучше, чем любые другие страны. И они отнюдь не противопоставляли Восток и Запад. И конечно, отнюдь не считали Россию Западом. Именно здесь начиналось самое интересное. «Россия ведь не Индия, не страна мусульманского Востока и не Китай!» – возмущались оппоненты моего отца. И он всегда устало и парадоксально доказывал, что Индия и Китай, и даже исламские страны Ближнего Востока русским многократно ближе, чем Германия и, тем более, Великобритания или США.

Что Россия – в целом восточная страна, с минимальным набором западных черт, искусственно перенесённых на русскую почву. Как правило, совершенно чуждых по духу и потому исключительно плохо прижившихся. Тогда, в годы всеобщей эйфории и торжества Запада и западников в определении дальнейшего вектора российского развития, дискутировали очень много и на каждом углу, с лихвой компенсируя прежний недостаток разговоров, когда это можно было делать только шёпотом, ночью и на кухне – слушали себя и не слушали окружающих. И конечно, совсем не слушали моего отца, – многократно больше, чем сотни миллионов советских граждан, – через собственную жизнь узнавшего, что такое Запад, и что такое Восток. Для постсоветских граждан он был абсолютной экзотикой, и его почти никто не понимал.

Они тоже были «иными», – мои родители, Владлен и Виктория, – ещё больше, чем я. Во многом чужие в Германии, в достаточно зрелом возрасте насильственно оторванные от друзей и близких, от всяких контактов с Родиной, которую так любили, и чужие на Родине после стольких лет совсем другой жизни. Они стали жить и думать иначе за эту почти четверть века, ежедневно пропуская через ум и сердце психологию западного человека, постоянно пытаясь понять, что в каждом конкретном случае движет коллегой или приятелем, почему он делает или не делает что-то, так-то реагирует, что-то отвечает. «Избыточное самоосознавание иммигранта», – ещё в 15-летнем возрасте сформулировал я, постепенно научаясь конструировать сложные русские слова и выражения, иногда сравнивая степень сложности с немецкими, вроде Rindfleischetickettierungs"uberwachungs-aufgaben"ubertragungsgesetz 16 . Позже стремление к разностороннему самоосознаванию стало для меня одним из главных мотивов. Мне всегда хотелось узнать, где лучше, в каких странах есть какие особенности. Друзья часто называли меня «Сопоставителем», отражая моё горячее стремление понять суть различных вещей, обнаружить, даже если их пока не существовало, лучшие, идеальные проявления каких-то социально-политических процессов в той или иной стране, в отношениях между людьми, между родителями и детьми, между мужчинами и женщинами, между государством и обществом.