Чтение онлайн

Думаю, что Берлингуэр ответит отказом. И будет конфуз! Брежнев обозлится, а это очень не нужно сейчас для итальянцев, т. е. для МКД! Но обозлится он не только на итальянцев, но и на Пономарева.

Если же Берлингуэр пойдет на конференцию, то уж потребует большую цену — и в Документе, и в своей речи на конференции. И придется утереться, выслушать всё и — ни слова в ответ!

В любом случае для Международного отдела — плохо.

Таковы были мотивы моей реплики Б. Н.'у.

Но сказал я много меньше. Однако сказал, что «предвижу» негативный ответ. Итальянцам сейчас эта конференция вот так (провожу пальцем по горлу). И их позиция будет встречена с пониманием не только СКЮ и ФКП, но и французами, англичанами, а в душе — большинством западников. Мы окажемся в неловком положении. Я, конечно, понимаю товарищей из Ново-Огарева. Но, увы, их логика — это логика аппаратчиков. Сейчас это не всегда дальновидная логика.

Борис Николаевич выслушал молча. Смотрел на меня скептически. Но возражать не стал. И опять напомнил мне Державина. Он сам разрывается между аппаратной логикой и реальной политикой.

Читаю книжку англичанина А. Тэйлора «Вторая мировая война», которую, как он заявляет, писал 30 лет. Сгусток мыслей и оценок. Думаю, что где-то ближе всех к правде, хотя и персонифицирует немного события. И нас, наконец, оценили по заслугам (пером крупнейшего историка!).

Тяжелый день. Текст очередного доклада Б. Н. перед аппаратом ЦК (скорее всего и не состоится).

Оценка лично для Б. Н.'а (в тайне от новоогаревцев) текста для Генерального на конференции. Записка по его требованию о том, что бы еще сделать, чтоб отбить антисоветскую линию в президентской кампании в США. (неуемность Б. Н.'а. МИД его не поддержит и вся эта суета полетит в корзину).

Сам он сегодня занят делами европейской конференции. Оказывается, Аксен (член ПБ СЕПГ) еще в воскресенье сообщил из Рима, что Берлингуэр не поддается на уговоры и что, может быть, следует воздержаться от передачи ему письма Брежнева (посол еще не успел вручить).

А сегодня Аксен уже здесь, в Москве. Рассказывает, что Энрико держался необычно резко и непримиримо: дело, мол, не в сроках, мы согласны на конец июня. Дело в единодушии в отношении итогового документа. Если французы не подпишут хоть часть его, мы вообще не поедем на конференцию. Если кто-либо из 28 партий откажется присутствовать, мы не поедем на конференцию. Если французы не поедут, мы тоже, — «мы не хотим выглядеть ближе к Москве». Проклинаем ту минуту, когда согласились связать конференцию с документом. И вообще — чтоб мы когда-нибудь пошли еще раз на нечто подобное! А вы (немцы) продолжаете болтать о международном Совещании (было такое в докладе Хоннекера на съезде). Зачем это нужно? Вы же знаете, что ни мы, ни другие с этим не согласны. Только лишние спекуляции провоцируете. Или может быть у вас уже проект итогового документа нового Совещания в кармане?

Надо согласиться, что только единогласно принятый документ, может быть условием проведения конференции. Значит, надо выбросить оттуда все, с чем кто-либо из участников не согласен. Иначе мы на конференцию не поедем.

И в таком духе.

После сегодняшних многочасовых объяснений: Б. Н., Катушев, Аксен, Загладин родили глупость — послать представителей ЦК (Пономарева, Катушева соответственно) в Париж, Рим, Белград уговаривать пойти на компромисс и вручить послание Брежнева. Само по себе это унизительно. А когда я почитал проекты писем Брежнева и памятки для бесед, — ума рехнулся. Получается, что не будь конференции — катастрофа для КПСС, что КПСС так в ней заинтересована, что готова отступиться от чего угодно, — соглашаемся на то, чем возмущались совсем недавно — с формулой французов, что «конференция с ограниченной повесткой дня», соглашаемся выкинуть весь анализ обстановки и оставить только пункты- цели; готовы отступиться не только от упоминания «пролетарского интернационализма», но и от собственных заслуг в деле разрядки.

А между тем, в то же самое время, когда Б. Н. подписывает такие бумаги, он мне в сердцах говорит: «Эх! Надо бы взять да хлопнуть по столу. Мол, не хотите, не надо. Что нам больше всех нужно что ли?! Катитесь со своей конференцией».

Я в ответ: «Правильно. Но только это надо было сделать еще осенью!»

В четверг на ПБ будет решаться вопрос: посылать такие письма от Брежнева в Париж и Белград и соглашаться ли на то, чтобы конференция была бы «целиком и полностью» проведена так, как того хотят итальянцы, югославы, испанцы, румыны, а не так, как мы хотели.

Не исключено, что 3 июня будет как раз тем днем, когда Брежнев стукнет по столу и скажет примерно то, что сказал мне сегодня Пономарев. Но с той разницей, что сказанное Брежневым будет и в адрес Пономарева, даже в первую очередь в его адрес.

Сегодня выступал в Президиуме Академии наук — «хвалил» Иноземцева, который сам все это и организовал, вынудив Пономарева послать меня на это беспрецедентное дело. Формально: секция общественных наук Президиума обсуждала работу ИМЭМО за пять лет. А я должен был говорить, как Институт «помогает» Международному отделу ЦК. Внес я своим выступлением некоторый диссонанс в напыщенно-академический треп. Назвал фамилии, кто действительно что-то делал. Среди них 70 % евреев. Похвалил старика Хавинсона и его журнал («Мировая экономика и международные отношения»).

Эпизод: Кузьмин, зам. Отдела науки, сидевший за столом буквой «П» через Мурата Урманчеева (чиновник в Президиуме) попросил меня подсесть к нему. Я по простоте думал, что он что-то мне хочет сказать перед моим выступлением. А, как выяснилось (и как поняли все), он просто хотел, чтоб я на глазах у академиков подошел к нему, а не он ко мне. Боже мой!. Впрочем, он глупый и мелкий человечек, которому должность куратора Академии позволяет пыжиться. У нас с ним сложилось молчаливое Vivendi: делаем вид, что между нами никогда ничего не было. А между тем, он был одним из организаторов травли меня в «период федосеевской кампании». Он из тех, кто добивает (по их мнению) обреченных и лижет идущих вверх (на всякий случай).

Я, должно быть, действительно «повзрослел»: все такие игры, которые всерьез разыгрываются во всех учреждениях (и недаром, потому что от этого зависят должности и оклады) во мне вызывают искреннюю насмешку и презрение.

Наш Игорь Соколов (консультант) недавно «организовывал себе профессора» в Ленинской школе. Делал со всей энергией, которая никогда не употреблялась на работе. У меня подписывал характеристику, совал мне всякие инструкции, доказывая, что именно так надо их писать о нем. И заметил: «Ты заметь себе. по инструкции и ты можешь тоже. вот посмотри.»

Я действительно посмотрел на него. Он оторопел и говорит: «А что?»

— Ничего, Игорь. Только я такими делами заниматься не буду. Мне не нужно ни «профессора», ни доктора, ничего в этом роде.

И на этот Президиум мне было неприятно идти: боюсь подумают, что по логике Соколова-Тимофеева и им подобных, а такие там все, — я готовлюсь в «доктора»!

Собираясь на Политбюро, Пономарев вспомнил, что ведь тогда, осенью 1974 года на Даче Горького готовился еще один, краткий документ, помимо Декларации, подготовка которой сыграла такую злую шутку и с самой конференцией, и с комдвижением, и с нашим авторитетом в нем. Документ краткий — Обращение к народам Европы. Без всякой идеологии, типа манифеста. Я порылся в моих бумагах и извлек это Обращение. и ахнул. Великолепная риторика и как раз то, что нужно, чтоб «объединить» и снять все проблемы «итогового документа».

Выставка Попкова (1932-74) на Кузнецком. Я, конечно, видел его в репродукциях, что-то читал, что-то слышал о нем и, когда вошел, многое бросилось в глаза будто виденное уже. Но сразу же, при первом внимательном разглядывании, понял, что это нечто необычайно сильное и простое. «В соборе», «Тишина» (с девочкой, памятниками войны и разрушенной церковью за холмом), «Хороший был человек, бабка Аксинья» (картина потрясающей проникновенности и универсальности понимания жизни. Ее можно глядеть долго, отходить, а когда возвращаешься — опять комок к горлу), «Северная песня» (контраст цивилизаций одной и той же России), «Двое», «Осенние ветры» и многие другие. Я запомнил все эти картины, они врезались в память, стоят перед глазами. Давно не испытывал такого. Один этот Попков стоит целой «школы». А у нас он в средненьких ходил. Умер в 42 года.