Современная американская повесть
Шрифт:
Чуть попозже:
— Мам!
— Ну что тебе?
— Что это значит — образование?
— Образование? — Анна Холбрук высунула голову из облаков пара, стряхнула с красных рук мыльную пену и подошла к Мэйзи.
— Образование, — сказала она значительно, — это такая вещь, которую получат мои дети. Это значит, что у тебя всегда будут белые руки и ты будешь читать книжки и работать в конторе. А сейчас бери ребят и выкатывайтесь. Только далеко не уходите, не то голову оторву.
Мэйзи лежит под жарким вайомингским солнцем между сортиром и мусорной ямой, потому что другого местечка нет: это единственный зеленый пятачок во всем дворе. От земли поднимается тошнотворный запах: годами гниют в кучах пищевые отходы. Мэйзи думает. Что-то она смутно понимает, а что-то совершенно непонятно. «Я — Мэйзи Холбрук, — бормочет она, — я кое-что умею. Умею перепеленать ребенка. Умею рассказывать о привидениях. Я знаю много-много слов: надшахтное здание. Образование. Штыб от врубовой машины. Управляющий… Мой папа может поколотить кого захочет в нашем городе. Бывает, вдруг загудит гудок, и все бегут к шахте. Что-то гладит, раздувает мои волосы так ласково, как улыбается наш маленький». И вдруг в мозгу дрогнуло: «Утроба земли». И всю ее затрясло. Таинственные, страшные слова. Утроба земли. Это шахта. Земля — это желудок, и, может, она съедает людей, которые спускаются в шахту. Папа и другие шахтеры идут туда светлые, а выходят черные. Земля черпая, и у папы черные лицо и руки, и он плюется чем-то черным. Приходит ночь, и она тоже черпая. Уголь черный. Уголь дает жар. И солнце дает жар, но оно не черное. А какое оно, я не знаю, — шепчет она огорченно, — выучусь когда-нибудь — буду знать. Папа рассказывал, привидения в шахте поджигают уголь. Это они что-то сделали с Шоном Макэвоем, с его лицом: оттого он и стал такой красный. И сумасшедший. А ночью все становится как под землей. Наверное, ночью и я сумею найти уголь. И лампа светит, вроде папиной, только она на небе. Мама весь день как будто к чему-то прислушивается. Гудит гудок. Папа сказал, это привидения хохочут — радуются, что кого-то стукнули по голове или в живот. Так было с Крисом, который пел смешные песни. Он был иностранец. Его проглотила земля, а по-ихнему это называется — умер. Может, так на до, чтобы угля было побольше. Не знаю. Сейчас день, потом придет ночь, и гудок гудит, и день получки приходит. Дни приходят и уходят, один за другим, как вагоны-платформы наверху, над шахтой. Может быть, внутри я тоже черпая… Утроба земли… Кое-что я знаю, кое-что, но не все… Меня греет солнце, а подо мной утроба земли…
Несколько недель Джим Холбрук приходил домой в отвратном настроении. Семья жила в постоянном страхе. Джим больно колотил детей, чуть ли не каждый день избивал Анну. В день получки являлся, громко топая ногами, мылся и уходил в город, откуда возвращался поздно ночью мертвецки пьяный. Как-то раз, когда Анна робко что-то спросила его о работе, он ударил ее по лицу и прорычал: «Заткнись!»
Анна тоже стала злой и жестокой. Если кто-то из детей вертелся под ногами или не слушался ее сразу же, она колотила его, охваченная бешенством, будто изгоняя беса. Потом, принявшись за работу, она с болью сердечной вспоминала их заплаканные личики: «Я не хотела их бить. Что-то внутри меня словно толкает мою руку, когда есть кого ударить».
Снова пятница. Пришел Джим, принес получку. Часть деньгами, а больше талонами в лавку шахтовладельца. Уилл радостно выбежал навстречу отцу, не замечая его мрачного вида, уцепился за штанину и стал просить рассказать о привидениях в шахте. Отец так сильно стукнул его по голове, что малыш упал.
— Убери своих чертенят, чтоб не путались под ногами! — в ярости крикнул Джим. (Анна смотрела на него, онемев от страха.) — И нечего на меня таращиться, как дохлая свинья.
В комнату проник холодный, болезненный свет сумерек. Анна сидела в полумраке у окна, низко склонив голову над шитьем, и, казалось, плакала. Уилли хныкал, уткнувшись в подол ее юбки. На дворе стонал и завывал ветер. В доме вдруг стало очень холодно. На всем лежало какое-то предчувствие беды.
И Мэйзи это почувствовала, не понимая, что же это за боль охватила ее, проникла в сердце, и оно словно раздулось в огромный шар, который вот-вот вырвется из груди. Она крепко прижала к себе малыша, чтобы не дать вырваться этому разбухшему сердцу. Отец голый стоял в корыте и поливал водой свое большое, сильное тело. Мертвящий свет лежал и на нем. Мэйзи, глядя на отца, внезапно ощутила острый страх за него и в то же время какую-то новую, непонятную нежность.
— Хорошо бы сейчас поплакать, — шепотом сказала она себе самой, — только слезы вот застряли, не идут. Весь мир плачет, а почему — не знаю. Папу могут схватить привидения. Он сейчас уйдет, а когда вернется, от него будет пахнуть таким сладким, противным, и тогда он побьет маму, и маленький будет плакать. Если бы это было во сне, я бы проснулась и увидела: папа улыбается, мама смеется, я с ребятами играю. Весь мир плачет, ну почему это так? Не знаю. Может, папа знает.
Все было ужасно непонятно, но как задать тот мучительный вопрос, она не знала, хотя вся изболелась от тревоги. «И все же спрошу папу!» Спросить его — значит заставить его признать, что она существует, чувствует, чего-то хочет.
Шагая по немощеной дороге, Холбрук услышал позади легкие шаги и тоненькое: «Пап!»… Он обернулся: Мэйзи.
— Ух, чертенок! — В нем все еще бурлила злость. — Ты зачем убежала из дому? Ступай назад, не то я с тебя шкуру спущу. — Она подошла к нему, сжимаясь от страха.
— Пап, я хочу пойти с тобой. Папа, я хочу знать… из-за чего люди плачут. Почему ты нам больше не рассказываешь о привидениях, а, папа? — Первые слова произнесены. Наступает молчание. — Пап, не гони меня домой!
Джим Холбрук хотел ее обругать, но удержался: уж очень маленькой она казалась на фоне стылого заката. Ее вопросы почему-то больно задели его. Почему вдруг у ребенка такие вопросы? — удивился он. Хотя после работы в забое, где ему приходилось целый день лежать на боку, его спину пронизывали раскаленными иглами острые боли, Джим все же приостановился и взял ее ручонку в свои руки.