Чтение онлайн

Я шла в одиночестве по тому, что осталось от садов при дворце, а от зданий уцелели лишь выщербленные каменные арки и поваленные балки, словно их раздавила гигантская рука. Но пруд, где мы с Танакой и Эдо играли в пиратов, всё еще был на месте, как и мое любимое дерево, а на императорском кладбище лежал отец, по которому мне не разрешали горевать.

Меня ждали Сичи и генерал Рёдзи, сегодня не в качестве командующего императорской гвардией. Прошло много дней, прежде чем мы сумели воспользоваться сведениями, предоставленными Кассандрой, но в конце концов матушкино тело нашли и привезли домой. Хотя дома уже не было, если считать домом здания и город, но всегда остается дом другого рода – он там, где те, кого ты любишь.

Стоя у свежевыкопанной могилы, я взяла Сичи за руку. Рядом с могилой Катаси Отако осталось место, и я не могла не задуматься: быть может, матушка всегда хотела лежать рядом с ним, чтобы хотя бы после смерти они могли навеки воссоединиться, если не смогли при жизни. Я надеялась найти и Танаку, но Кой по-прежнему оставался под контролем чилтейцев, так что придется еще немного подождать.

Ухая от натуги, пара слуг принесла из развалин конюшенного двора гроб. Я посмотрела на могильную плиту. «Катаси Отако». Это имя всю жизнь нависало надо мной как клинок, вдохновляя гордиться им. Носить его. Сичи сжала мою руку, успокаивая, а Рёдзи потоптался на месте, сжав зубы.

В тот день императрица Хана Ц’ай, младшая дочь императора Лана Отако, обрела вечный покой рядом с человеком, которого всегда любила. Священник пробормотал молитвы. Посеяли семена цветов канасими. И после тихой церемонии мы трое остались у могилы вместе со своим горем.

– А знаете, она ведь хотела вернуться ко мне, – сказала я. – По словам Кассандры. Она ехала обратно.

По щекам потекли слезы. Если бы только у нее получилось. Если бы только мы смогли хотя бы пару минут посмотреть друг на друга, посидеть за пиалами с чаем и просто смотреть. Я увидела бы непростую, решительную женщину, которой всегда была матушка, а она с гордостью увидела бы, кем я стала. Но эту возможность у нас украли, как и многое другое.

– Сейчас она дома, – сказала Сичи, опять сжав мою руку. – И мы найдем Танаку. Обязательно найдем. И тоже привезем его домой.

– Мне так хотелось бы сказать ей… сказать, что теперь я понимаю. И мне жаль, что я ее не слушала. Жаль, что всегда и всеми силами восставала против того, что она давала Танаке. Мне хотелось бы… хотелось бы сказать ей, что я ее люблю.

– И ей бы это понравилось, – откликнулся Рёдзи. – Больше всего на свете. Но она и так это знала, Мико. Она знала.

У меня больше не осталось слов, одни только слезы, и мы втроем долго стояли там и молчали, оплакивая не только конец жизни, но и конец эпохи, стояли в окружении руин и сами все в шрамах. Но если мы хотели построить нечто новое, сильное и цельное, это невозможно сделать на острие боли. Мы должны построить это на наших мечтах.

Рах

Я водил пальцем по строчкам на языке темпачи и медленно читал. Бумага казалась хрупкой, возможно, потому что принадлежала Эзме, а я мог думать только о ее безжизненной, сухой коже. Мне приходилось напоминать себе, что она мертва и, обернувшись, я не увижу ее у себя за спиной – так неотступно присутствовала она в моих мыслях. Я чувствовал на себе ее взгляд, куда бы ни пошел.

«1. Вельд сокрушен предводителем», – написала она, делая заметки на странице. Имя Гидеона было зачеркнуто, а далее говорилось: «Дишива изгнана своим гуртовщиком».

Я дважды перечитал исходный текст, надеясь найти то, что она упустила, уточнение, какой предводитель имелся в виду, но тщетно.

«2. Вельд сокрушен в тронном зале, – продолжались заметки. – Какая-то ссылка на участие Дишивы в перевороте?»

Спрашивала ли она когда-нибудь Дишиву о том дне? Только это я был сокрушен, смотрел на Гидеона и видел незнакомца, приговорившего меня и вставшего на путь, по которому я не мог идти.

«3. Сокрушен в пещере». Мне не нравилось вспоминать о том, как мы застряли под землей, слишком много было тогда страха.

«4. Заколот в спину императрицей, иначе упоминаемой как некто, являющийся одновременно предводителем и богом».

Я перечитал изначальный текст о четвертой смерти раз шесть, пытаясь найти способ выкрутиться. Мико меня не предавала, по крайней мере в том смысле, какой мы обычно вкладываем в слово «предательство». Она оказалась связанной решением, которого не могла изменить, пообещав Эзме жизнь Гидеона. Но в книге не говорилось однозначно, что это императрица. «Предводитель и бог» могло значить многое. Это мог быть Лео, мне до сих пор было больно вспоминать, как он использовал и предал мою дружбу, или даже сама Эзма, когда бросила меня умирать.

«5…»

Книгу вырвали у меня из рук, сплетение нацарапанных слов сменилось хмурым лицом Гидеона.

– Рах. – Он спрятал книгу за спину. – Сколько ни читай, ничего нового в ней не появится. И ты не восстановишь силы, если не будешь есть.

Гидеон бросил книгу рядом с седельной сумкой по другую сторону костра и сел, взяв в руки одну из поцарапанных глиняных тарелок, которые где-то раздобыл. Значительная часть последних недель была скрыта за пеленой измождения или заменена словами на языке темпачи, когда я снова и снова перелистывал книгу. Мне следовало отступиться, но каждый раз, закрывая глаза, я видел Эзму, указывающую на меня с ужасом на обмякшем лице: «Ты».

Гидеон жевал и смотрел на меня, низко сведя брови. После Симая он снова изменился. Он не стал лучше и не вернул свое прежнее «я». Так не бывает, как бы этого ни хотелось. Возможно, ему нужно было встретиться лицом к лицу не с Лео, а со своим народом и болью своего поражения. Теперь он действовал чуть более целеустремленно. У него снова появилось будущее.

Он указал на стоявшую передо мной тарелку.

– Ешь.

Я тихо засмеялся и взял тарелку. От громкого смеха до сих пор болели ребра.

– Кажется, ты рад отплатить мне за все то время, когда я указывал тебе, что делать, пока тебе было плохо.

Он не ответил, только ел и смотрел.

Мы много молчали в нашем походе на север, медленном путешествии по равнинам памяти, минуя места, где мы сражались и стояли лагерем, где страдали и теряли людей, которых уже не вернуть. Возвращение домой оказалось труднее, чем я ожидал.

Я сунул в рот комочек риса и медленно жевал, сердясь, что даже такое простое действие до сих пор причиняет боль. С каждым днем мне становилось немного лучше, черные синяки превращались в бесцветные пятна. Диха зашила мои раны. А может, ее лицо всплыло у меня в голове из-за воспоминания о том, как она цокала языком, штопая меня в лагере дезертиров. Она сказала, что я был слишком изранен, чтобы встать и пойти, преследовать Эзму и сражаться, но я вылез из кожи вон, лишь бы прикончить фальшивую заклинательницу, и едва не прикончил самого себя. Взгляд Дихи был настороженным, и она не стала задерживаться возле меня.

Мы с каждым днем уходили все дальше на север, и становилось все холоднее. Мне это не нравилось, но мы двигались так быстро, как только могли, поскольку сидеть в седле даже час было пыткой. Поддерживать огонь костра тоже было непросто, ведь лишь Гидеон мог охотиться, собирать дрова и ухаживать за лошадьми. Я же только вываливался из седла и лежал на земле, жалея себя. И читал книгу Эзмы.

Когда мы закончили ужинать и костер начал угасать, Гидеон развернул циновки и вывалил в кучу одеяла. Мы собирали их, где только могли, и теперь у нас были две туго набитые седельные сумки. И всё же раннее утро впивалось в мои кости ледяными пальцами.