Чтение онлайн

«Еще немного, и я сорвалась бы», — подумала она, когда самообладание вернулось к ней. Опустив посох, она сказала:

— Вы все обыскали. А теперь уходите.

Командир покачал головой, с трудом переводя дыхание.

— Что в том фургоне?

— Больной ребенок, — ответила Киллия, поднимаясь на ноги и отряхивая грязь с панталон. Она была слишком хорошей актрисой, чтобы показать свою ярость, но кровь отхлынула от ее лица. — Я сказала ему, что он может посмотреть. Я только не хотела, чтобы он разбудил малышку.

Мгновением позже в доказательство ее слов из двери выглянуло круглое испуганное личико; девчушка посмотрела на стражников и захныкала.

— Видите? — воскликнула Киллия, подхватывая ребенка на руки.

Командир вздохнул и знаком отослал своих людей. Некоторым из них хватило совести смутиться, но тот, из-за кого начались все неприятности, продолжал злиться и не хотел уходить. Командир дождался, пока тот все-таки ушел, и сказал:

— Прости, святая мать. Это была ошибка.

— Почти смертельная ошибка, — бросила Маскелль.

«Пока что удача мне не сопутствует, — подумала она. — Мы еще не добрались до города, а я уже дважды чуть не нарушила свою клятву».

Командир непонимающе посмотрел на нее, потом тряхнул головой и направился следом за своими людьми. Когда стражники вернулись в здание пристани, Растим шумно выдохнул воздух.

— Где он? — тихо спросила Маскелль.

— В фургоне Фирака, на койке.

— Я думала, его спрятали в твоем фургоне.

— Так мы и сделали, но они собрались обыскивать его, и пришлось перенести тело.

Маскелль покачала головой. Она ничего не заметила… впрочем, должно быть, они воспользовались переполохом.

— Мы простимся с ним завтра, когда пересечем дамбу. — Похороны накануне того дня, когда они войдут в священный город, были плохим предзнаменованием… Маскелль вернулась к костру.

Там собрались все ариаденцы. Они были перепуганы и выглядели довольно жалко, но актерами оставались хорошими — только это и имело значение для их представлений. Киллия, завернувшись в одеяло, осталась около своего фургона: она явно хотела быть поближе к своей малышке.

Выражение их лиц, уклончивые взгляды сказали Маскелль, что воин последовал за ней: действительно, оказалось, что он снова стоит у нее за спиной. Она подумала: он третий раз оказывается в положении ее защитника опять число три! Что-то Бесконечность стала щедра на странные предзнаменования… Лучше бы она это прекратила, решила Маскелль.

— Ну? — обратилась она к ариаденцам.

Гардик, который никогда не мог долго молчать, спросил:

— Следует ли нам ожидать новых неприятностей сегодня ночью?

— Нет. Сегодня ночью — нет.

Ариаденцы встревожено зашептались. Фирак, Дория, Вани — хорошо знакомые лица после всех этих месяцев. Всего их было девять человек — совсем не много для некоторых сложных представлений. Жители Дувалпура — столицы Империи оценят их искусство, не то что провинциалы… Кто-то отводил глаза, встретившись с Маскелль взглядом, кто-то был явно обеспокоен, другие просто устало смотрели в огонь.

Наконец Растим прокашлялся и заговорил:

— Думаю, мы все знаем, как плохо бы нам пришлось, если бы… если бы не Маскелль.

Она стала приглаживать растрепанные волосы, чтобы скрыть улыбку. Ее имя, произнесенное с ариаденским акцентом, все еще смешило ее… Еще одно доказательство того, что воздух Дувалпура — у нее в крови. Как же она была глупа, покинув эти края!

Гардик тут же откликнулся:

— Никто и не спорит. — Он с воинственным видом оглядел остальных. — Но не должны же мы притворяться, будто нам такое нравится.

Маскелль рассмеялась. Иногда Гардик вызывал у нее симпатию.

Однако Гардик тут же спросил:

— Так кто это такой?

Он показывал на воина у Маскелль за спиной. Она сжала губы: вот теперь Гардик совсем не вызывал у нее симпатии.

Растим пришел Маскелль на выручку — ей не пришлось признаваться, что она понятия не имеет о том, кто такой ее телохранитель.

— Да ладно тебе, это дело Маскелль. А теперь не отдохнуть ли нам? Завтра ведь снова в путь.

Последние слова Растима могли бы вызвать недовольство, а то и небольшое восстание, если бы труппа за последние месяцы уже не привыкла к невозможному, не говоря о неприятностях; поэтому актеры только поворчали, закатывая глаза и обмениваясь мрачными взглядами.

Когда остальные разошлись по фургонам, Растим наклонился к Маскелль и с любопытством прошептал:

— А все-таки кто он?

— Не знаю, — прошептала она в ответ.

Растим состроил выразительную гримасу; Маскелль ответила ему тем же. Похлопав актера по плечу, она жестом велела ему уйти. Тот неохотно подчинился, с сомнением оглядываясь через плечо.

Маскелль повернулась к воину. Он, не обращая внимания на любопытствующих ариаденцев, разглядывал длинный порез у себя на руке: должно быть, острый конец дубинки стражника все же задел его.

«Ну да, я же сама не велела ему обнажать меч».

— Пойдем со мной. Я промою твою рану, — сказала Маскелль. Старая Мали оставила около костра небольшую жаровню, и Маскелль, обернув ее плетеной циновкой, захватила жаровню с собой.

Воин странно посмотрел на Маскелль, но послушно пошел за ней. Она поднялась в фургон и зажгла угольками два висячих фонаря, потом поставила жаровню на обитую жестью подставку на полке. Воин сидел на подножке, оглядывая внутренность фургона, набитого всяким барахлом, накопившимся за долгий путь: рваными одеялами, выцветшими тьенганскими подушками, помятыми медными чайниками, коробками с нитаранскими головоломками. С полукруглого потолка свешивались, подобно летучим мышам, головами вниз несколько кукол; их раскрашенные лица в тусклом свете казались удивительно живыми. Марионетки оказались здесь, потому что у Маскелль имущества имелось немного, а другие фургоны были перегружены. Сложенные в несколько раз полотнища декораций хранились в ящиках и под койкой. Чтобы добраться до чистых тряпок и мази, Маскелль пришлось отодвинуть рулон с изображением дерева.

— Ты еще и целительница? — настороженно поинтересовался воин.

— Да нет. — Мазь приготовила старая Мали, но Маскелль не собиралась признаваться в этом: внешность старухи не внушала большого доверия к ее медицинским познаниям, а синтанцы, как было известно Маскелль, слыли народом довольно цивилизованным. Когда Маскелль подняла глаза, воин все еще сидел на подножке.

— Мне что, бросить тебе мазь? — подняв брови, спросила она.

Воин вошел в фургон и опустился на скамью — так, что Маскелль почти могла до него дотянуться. Однако она чувствовала, что продиктовано это не страхом, а просто осторожностью: так вела бы себя кошка, попавшая в незнакомый дом.