"Современная зарубежная фантастика-2". Компиляция. Книги 1-24
Шрифт:
— О, перестань — не нужно быть вежливым, мы все знаем, как он пукает.
Рами уставился на своего отца, человека, которого он все еще считал высоким, как гора, человека, который научил его всем письменам: римскому, арабскому и насталику. Человек, который научил его саляту. Человек, который научил его уважению. Его хафиз.
Господин Мирза кивнул и улыбнулся.
— Да. Именно так, мистер Тревельян, сэр. Конечно, я бы предпочел быть на вашем месте.
— Ну, вот и все, — сказал мистер Тревельян. — Видишь ли, Гораций, у этих людей есть амбиции. У них есть интеллект и желание управлять собой, как и должно быть. [838] И именно ваша образовательная политика сдерживает их. В Индии просто нет языков для государственного управления. Ваши поэмы и эпосы, конечно, очень интересны, но в вопросах управления…
838
Рами, хотя он и не знал об этом, находился в центре дебатов между востоковедами, включая сэра Горация Уилсона, которые выступали за обучение индийских студентов санскриту и арабскому языку, и англицистами, включая мистера Тревельяна, которые считали, что индийских студентов-обещателей следует обучать английскому языку.
Эти дебаты решительно перешли на сторону англицистов, которые лучше всего представлены в печально известной «Минуте об образовании» лорда Томаса Маколея в феврале 1835 года: «В настоящее время мы должны сделать все возможное, чтобы сформировать класс, который может быть переводчиком между нами и миллионами, которыми мы управляем — класс людей, индийских по крови и цвету кожи, но английских по вкусам, мнениям, морали и интеллекту».
Комната снова взорвалась шумными дебатами. Рами был забыт. Он взглянул на Уилсона, все еще надеясь на награду, но отец бросил на него острый взгляд и покачал головой.
Рами был умным мальчиком. Он знал, как сделать так, чтобы его не заметили.
Два года спустя, в 1833 году, сэр Гораций Уилсон покинул Калькутту, чтобы занять место первой кафедры санскрита в Оксфордском университете. [839] Мистер и миссис Мирза знали, что лучше не протестовать, когда Уилсон предложил взять их сына с собой в Англию, и Рами не осуждал своих родителей за то, что они не боролись за то, чтобы он остался с ними. (К тому времени он уже знал, как опасно бросать вызов белому человеку).
839
Избрание Уилсона на эту должность вызвало определенную полемику. Он вступил в острую конкуренцию с преподобным У. Х. Миллом, и сторонники преподобного Милла распространили слух, что Уилсон не обладает достаточным характером для этой должности, поскольку у него восемь внебрачных детей. Сторонники Уилсона защищали его, утверждая, что на самом деле у него было только двое.
— Мои сотрудники будут воспитывать его в Йоркшире, — объяснил Уилсон. — Я буду навещать его, когда смогу взять отпуск в университете. Потом, когда он вырастет, я зачислю его в Университетский колледж. Чарльз Тревельян, возможно, прав, и английский язык может быть путем вперед для туземцев, но для ученых индийские языки еще не потеряли своей ценности. Английский достаточно хорош для тех парней из гражданской администрации, но нам нужны наши настоящие гении, изучающие персидский и арабский, не так ли? Кто-то должен поддерживать древние традиции.
Семья Рами попрощалась с ним в доках. Он не взял с собой много вещей: через полгода он перерастет всю одежду, которую привез.
Мать прижалась к его лицу и поцеловала его в лоб.
— Обязательно пиши. Раз в месяц — нет, раз в неделю — и обязательно молись…
— Да, Амма.
Сестры вцепились в его куртку.
— Ты пришлешь подарки? — спрашивали они. — Ты встретишься с королем?
— Да, — сказал он. — И нет, мне это не интересно.
Его отец стоял чуть поодаль, наблюдая за женой и детьми, напряженно моргая, словно пытаясь все запомнить. Наконец, когда прозвучал звонок на посадку, он обнял сына и прошептал:
— Allah hafiz. [840] Напиши своей матери.
— Да, Аббу.
— Не забывай, кто ты, Рамиз.
— Да, Аббу.
Рами тогда было четырнадцать лет, и он был достаточно взрослым, чтобы понять значение гордости. Рами намеревался не только помнить. Ведь теперь он понимал, почему отец улыбнулся в тот день в гостиной — не от слабости или покорности, не из страха перед расправой. Он играл свою роль. Он показывал Рами, как это делается.
840
Прощай; да защитит тебя Бог.
— Лги, Рамиз. Это был урок, самый важный урок, который ему когда-либо преподавали. Прячься, Рамиз. Показывай миру то, что они хотят; создай себе образ, который они хотят видеть, потому что, захватив контроль над историей, ты, в свою очередь, контролируешь их. Скрывай свою веру, скрывай свои молитвы, ибо Аллах все равно узнает твое сердце.
И что за спектакль разыграл Рами. Он без труда ориентировался в английском высшем обществе — в Калькутте была своя доля английских таверн, мюзик-холлов и театров, и то, что он видел в Йоркшире, было не более чем расширением элитного микрокосмоса, в котором он вырос. Он усиливал и ослаблял свой акцент в зависимости от аудитории. Он усвоил все причудливые представления англичан о его народе, развивал их, как искусный драматург, и выплескивал обратно. Он знал, когда нужно сыграть ласкара, домового, принца. Он знал, когда нужно льстить, а когда заниматься самоуничижением. Он мог бы написать диссертацию о белой гордости, о белом любопытстве. Он знал, как сделать себя объектом восхищения и одновременно нейтрализовать себя как угрозу. Он отточил величайший из всех трюков — обмануть англичанина, заставив его смотреть на него с уважением.
Он настолько преуспел в этом, что почти потерял себя в этом искусстве. Опасная ловушка, когда игрок верит своим рассказам, ослепленный аплодисментами. Он мог представить себя аспирантом, осыпанным знаками отличия и наградами. Богато оплачиваемым адвокатом по юридическим делам. Признанным спонтанным переводчиком, курсирующим туда-сюда между Лондоном и Калькуттой, привозящим богатства и подарки для своей семьи каждый раз, когда он возвращался.
И это иногда пугало его, как легко он танцевал вокруг Оксфорда, каким достижимым казалось это воображаемое будущее. Снаружи он был ослепителен. Внутри он чувствовал себя обманщиком, предателем. И он уже начинал отчаиваться, задаваться вопросом, не станет ли он лакеем империи, как задумывал Уилсон, ведь путей антиколониального сопротивления казалось так мало, и они были так безнадежны.
До третьего курса, когда Энтони Риббен воскрес из мертвых и спросил: «Присоединишься ли ты к нам?».
И Рами, не колеблясь, посмотрел ему в глаза и ответил: «Да».
Глава шестнадцатая
Кажется совершенно определенным, что китайцы, народ, делающий деньги и любящий деньги, так же сильно пристрастились к торговле и как любой народ на земле стремятся к коммерческому общению с чужаками.
Наступило утро. Робин поднялся, умылся и оделся для занятий. Возле дома он встретил Рами. Никто не сказал ни слова, они молча подошли к двери башни, которая, несмотря на внезапный страх Робина, открылась, чтобы впустить их. Они опоздали; профессор Крафт уже читала лекцию, когда они заняли свои места. Летти бросила на них раздраженный взгляд. Виктория кивнула Робину, ее лицо было непостижимым. Профессор Крафт продолжала, словно не замечая их; так она всегда поступала с опоздавшими. Они достали ручки и начали делать записи о Таците и его колючих аблативных абсолютах.
Комната казалась одновременно и обыденной, и душераздирающе прекрасной: утренний свет струился сквозь витражные окна, отбрасывая красочные узоры на полированные деревянные парты; чистый скрежет мела о доску; сладковатый древесный запах старых книг. Мечта; это была невозможная мечта, этот хрупкий, прекрасный мир, в котором, за цену его убеждений, ему было позволено остаться.
В тот же день они получили извещения о том, что нужно готовиться к отъезду в Кантон через Лондон к одиннадцатому октября — на следующий день. Они проведут три недели в Китае — две в Кантоне и одну в Макао — и затем остановятся на Маврикии на десять дней по пути домой.
«Ваши пункты назначения находятся в умеренном климате, но во время морского путешествия может быть прохладно, — говорилось в уведомлении. — Возьмите с собой толстый плащ».
— Не слишком ли рано? — спросила Летти. — Я думала, мы поедем только после экзаменов.
— Здесь все объясняется. — Рами постучал пальцем по нижней части страницы. — Особые обстоятельства в Кантоне — им не хватает переводчиков с китайского, и они хотят, чтобы баблеры восполнили этот пробел, поэтому они перенесли наше путешествие на более ранний срок.