Чтение онлайн

Оппи не видел никакого смысла в подписании каких-либо бумаг, определяющих его позицию, за исключением тех случаев, когда ему приходилось делать это в официальных докладах для вышестоящих: Гровза, Ванневара Буша, Стимсона или самого президента.

– У меня совершенно нет времени на переписку.

Силард хмыкнул, уселся на жесткий деревянный стул перед столом Роберта и помахал ладонью перед лицом, пытаясь разогнать густой табачный дым.

– Юри, Бартки и я два дня назад встретились с неким Джимми Бирнсом. Эйнштейн написал письмо и…

Оппи вскинул голову:

– Сам Эйнштейн?

– Ну ладно, ладно… Письмо написал я, а Альберт его подписал. Этой подписи хватило для того, чтобы нас записали на прием к новому президенту, этому Трумэну. Но когда мы пришли туда, нам подсунули… какую-то деревенщину! – Оппи слышал, что Бирнса со дня на день назначат государственным секретарем, но сообщать об этом Силарду было ни к чему. – Тем не менее, – продолжал Лео, – я пытался заставить его понять аморальность использования бомбы против японских городов. – Он покачал головой. – Но этот тип и сам не имеет морали. Он сказал, что если мы сейчас используем бомбу, то после войны будет легче давить на русских. Я возразил, что неразумно таким образом дразнить советского медведя. Но он предпочел слушать Гровза – Гровза! – который сказал ему, что русским для создания собственной бомбы потребуется двадцать лет.

– О, они управятся гораздо раньше, – отозвался Оппи, пытаясь выдыхать дым в сторону от Силарда.

– Ну конечно же! Но этот болван Гровз уверил его, что в России нет урана. Прежде всего – почему он в этом так уверен? Кто вообще может что-то сказать наверняка о такой огромной стране? И, во-вторых, уран есть в Чехословакии! Нет, возразил я, если мы будем давить на Советы, они сделают бомбу уже в этом десятилетии.

– И что ответил на это Бирнс?

– У него хватило наглости заявить мне, что я должен думать о Венгрии, что я должен заботиться о том, чтобы она не осталась навечно под русской оккупацией. Венгрия? Роберт, я думаю обо всем мире! О послевоенном развитии, в котором решится, будем ли мы жить или… или все умрем.

Оппи долго смотрел на него, а потом сказал без всякого выражения:

– Атомная бомба – чушь.

Черные волосы Силарда были гладко зачесаны назад, открывая высокий лоб. Сейчас густые брови взлетели чуть ли не до кромки волос.

– Как вас понимать?

– Ну, скажем так: это оружие, не имеющее военного значения. Оно может произвести сильный взрыв – очень сильный взрыв, – но для войны оно не годится.

– Как вы можете говорить такие вещи?

Оппи помахал в воздухе свободной рукой, подыскивая сравнение.

– Это примерно так же, как было с военными газами во время Великой войны: однажды люди увидели, как… насколько это оружие безнравственно, и поставили его вне закона. Но теоретическую разработку никто не запрещает, только практическое применение. Вы, конечно, понимаете, что, как только мы применим бомбу против Японии, русские поймут, что к чему.

– Наверняка поймут, и даже слишком хорошо.

Оппенгеймер не любил сарказма.

– А как теперь понимать вас?

– Они почувствуют угрозу, неужели не ясно? Конечно, мы не можем сохранить в секрете наличие у нас такой бомбы и так или иначе должны будем сообщить русским. Это разозлит их, но ни в коей мере не подвинет нам навстречу. А уж сам факт, что мы готовы использовать такую бомбу против людей… Попомните мои слова: это спровоцирует гонку атомных вооружений.

– Ну, вы, наверное, знаете, что я приехал сюда на заседание комитета.

– Конечно. Вы, Ферми, Комптон и Лоуренс как его научная часть. И, кстати, там нет ни меня, ни кого-либо еще из тех, кто прямо…

– Лео, мы не марионетки.

– Нет, что вы. Я вовсе не имел…

– Но мы ученые. Не политики и тем более не политиканы. Мы не претендуем на исключительные способности решать военные или политические проблемы.

– Нет же, у нас как раз есть такие исключительные способности! Мы высокообразованные люди, мы мыслители! И, думаю, очень мало кто во всем мире, день за днем, уже несколько лет, размышлял только об атомной бомбе.

– О технических вопросах…

– Отнюдь не все мы сидим, не отрывая носов от уравнений. Вы и сами это знаете. Бор, ваш покорный слуга, да и многие другие глубоко обдумывали этические и политические следствия, которые повлечет за собой… высвобождение созданного нами чудовища.

Оппи приподнял над столом руки ладонями вниз.

– Я хочу только одного – как можно скорее увидеть завершение войны на Тихом океане.

– Как я написал в письме, войну можно закончить сегодня, завтра – как только бомба будет готова, – продемонстрировав ее в действии. Показать ее японцам. Пригласить их высокопоставленных представителей в отдаленный район, чтобы они собственными глазами увидели, на что эта бомба способна.

– А если она не сработает?

– Урановая бомба пушечного типа не может не сработать, и вы сами отлично знаете это. Физические…

– Да, теория неопровержима. Но все же есть шанс технической…

– Шанс! – Лео в негодовании воздел руки. – Бах! Роберт, вы ведь ждете шанса загнать шар в лузу. Вы стали таким же, как они. – Силард скорчил гримасу, с какой обычно говорил о Гровзе и его присных. – Вы хотите устроить свой собственный Большой взрыв. Вы хотите уничтожить этой бомбой город, чтобы весь мир узнал о вашем достижении.

Эти слова больно жгли. Два года назад Энрико Ферми, тоже работающий в металлургической лаборатории, приехав в Лос-Аламос, сказал: «Мой бог, у меня складывается впечатление, что вы тут и впрямь хотите сделать бомбу!»

– Лео, все не так.

– Не так? А в таком случае как?

– Бомба быстро и окончательно завершит войну. Если мы не пустим ее в действие, союзникам придется высаживаться в Японии, что приведет к огромным потерям с обеих сторон. – Этот довод Оппи почти ежедневно слышал от Гровза и других начальников со дня падения Берлина. Кроме того, было известно, что японцы продолжают сражаться в каждой затерянной в джунглях дыре с безумным упорством, до последнего человека.

– Как же узок ваш горизонт, Роберт… Слишком узок. Японцы уже побеждены. Вам это известно; это всем известно. Но если бомбу используют, это столкнет камень, который намотает на себя столько ядовитых трав, что мы все погибнем.

– Никто не будет вкладывать два миллиарда долларов в создание штуки, которая не предназначена для использования.

– Два миллиарда? А вот я думаю, что цена этой работе, по текущему курсу, тридцать сребреников.

Оппи прижал ладони к столу, набрал полную грудь воздуха и задержал дыхание. Посидев так несколько секунд и почувствовав, что он снова способен говорить ровным тоном, он поднялся, давая тем самым понять, что беседа окончена.

– Передайте коллегам в Чикаго мои наилучшие пожелания.