Чтение онлайн

– Откуда вы знаете, что приговорённый действительно виновен? Вернее, откуда вы знаете, что не приговорили невиновного?

– По архивам алиби, – объяснил Понтер как нечто совершенно очевидное.

– По чему?

Понтер, по-прежнему сидя на другом краю дивана в кабинете Рубена, поднял левую руку и повернул её так, чтобы внутренняя сторона запястья была повёрнута к ней. Мэри увидела компаньон со сменяющимися на нём чужими цифрами.

– По архивам алиби, – повторил он. – Хак постоянно передаёт информацию о моём местоположении и трёхмерное изображение того, что меня окружает, и меня самого, того, что я делаю. Конечно, с тех пор как я попал сюда, её сигналы до архива не доходят.

В этот раз Мэри не смогла подавить дрожь.

– Вы хотите сказать, что живёте в тоталитарном обществе? Что за вами постоянно наблюдают?

– Наблюдают? – Бровь Понтера заползла на надбровный валик. – Нет-нет-нет. Никто не просматривает передаваемые данные.

Мэри озадаченно нахмурилась.

– Тогда что с ними происходит?

– Они записываются в мой архив алиби.

– А что это, собственно, такое?

– Компьютеризированное хранилище информации; куб из особого материала. Информация необратимо кодируется в его кристаллической структуре.

– Но если никто её не просматривает, тогда зачем?

– Я неправильно интерпретировала ваше слово «алиби»? – спросила Хак своим собственным, женским голосом. – Я понимаю алиби как доказательство того, что во время совершения преступления обвиняемый находился в другом месте.

– Э-э… да, – сказала Мэри. – Всё верно, это алиби.

– Ну так вот, – продолжала Хак, – архив Понтера является неопровержимым источником алиби для любого преступления, в котором его могут обвинить.

Мэри почувствовала, как что-то переворачивается в её желудке.

– Боже мой… Понтер, то есть бремя доказательства невиновности лежит на вас самих?

Понтер моргнул, и Хак перевела его слова мужским голосом:

– А на ком же ещё?

– Здесь, в смысле на нашей Земле, человек невиновен, пока его вина не доказана. – Уже произнося эти слова, Мэри сообразила, что есть много мест, где это не так, но решила не усложнять.

– И, как я понял, у вас нет ничего аналогичного нашим архивам алиби.

– Да. О, кое-где есть камеры наблюдения. Но они далеко не везде, и дома их точно практически никто не держит.

– И как же вы тогда устанавливаете виновность? Если у вас нет записи того, что происходило на самом деле, как вы можете быть уверены, что перед вами – тот самый, кто совершил преступление?

– Это я и имела в виду, говоря про нераскрытые преступления. Если мы не уверены… а часто мы не знаем даже, кого подозревать, – то преступнику всё сходит с рук.

– Не могу сказать, что ваша система лучше, – дипломатично высказался Понтер.

– Но наша частная жизнь под защитой. Никто не заглядывает нам через плечо.

– Как и в нашем мире – по крайней мере, если вы не… не знаю слова. Тот, кто даёт другим видеть себя всего.

– Эксгибиционист? – предположила Мэри, удивлённо вскинув брови.

– Да. Их общественный вклад состоит в позволении другим просматривать трансляцию их компаньонов. У них специальные импланты с лучшим разрешением и большей дальностью, и они посещают всякие интересные места, так что другие люди могут видеть, что там происходит.

– Но ведь, чисто теоретически, кто-нибудь может нарушить неприкосновенность чьей угодно трансляции, даже не эксгибициониста.

– Зачем бы он стал это делать? – спросил Понтер.

– Ну, не знаю. Потому что может?

– Теоретически я могу пить мочу, – сказал Понтер, – но на деле никогда не испытывал такого желания.

– У нас есть люди, которые считают взлом систем защиты интересной задачей, – особенно те, что разбираются в компьютерах.

– Это вряд ли можно назвать общественным вкладом.

– Вероятно. Но послушайте, что, если обвиняемый в преступлении не захочет вскрывать свой этот… как вы его назвали?… свой архив алиби?

– Почему?

– Ну, я не знаю. Просто из принципа.

Понтер выглядел озадаченно.

– Или, – сказала Мэри, – потому что во время совершения преступления он занимался чем-то неприличным? – Би-ип. – Неприличным. Ну, тем, чего обычно стыдятся. – Би-ип.

– Возможно, это будет понятнее на примере? – спросил Понтер.

Мэри оттопырила губу, раздумывая.

– Ну… ладно, скажем, я… ну, вы понимаете, занималась, э-э… сексом с… скажем, с чужим мужем. Тот факт, что я это делала, даст мне алиби, но я не хотела бы, чтобы другие люди узнали об этом.

– Почему?

– Ну, потому что адюльтер, – би-ип, – это плохо.

– Плохо? – переспросил Понтер; Хак, видимо, всё же подставила какой-то перевод для незнакомого слова. – Почему это может быть плохо, кроме как в случае ложного признания отцовства? Кому причинён вред?

– Ну, э-э… я не знаю. В смысле у нас адюльтер считается грехом. – Би-ип.

Мэри предвидела этот гудок. Если у вас нет религии, нет списка вещей, которые, не нанося никому вреда, тем не менее считаются предосудительными – употребление лёгких наркотиков, мастурбация, адюльтер, порнография, – то вы, скорее всего, и не будете так ревностно относиться к сохранению тайны частной жизни. Люди настаивают на её соблюдении частично из-за существования в их жизни вещей, огласки которых они до смерти страшатся. Но в терпимом обществе, где преступлением является лишь то, что направлено против конкретной жертвы, огласка, возможно, не такое уж большое дело. И конечно же, как недавно Понтер наглядно продемонстрировал, в таком обществе отсутствует табу на наготу – ещё одно явление сугубо религиозной природы, – а также потребность запираться в туалете.

Мэри покачала головой. Все те жизненные ситуации, в которых ей было стыдно или неловко, когда она была рада, что никто не видит, чем она занимается: неужели ей было не по себе только из-за нарушения каких-то церковных эдиктов? Стыд от того, что она ушла от Кольма; стыд, который не давал ей потребовать развода; стыд от того, что в её жизни не было мужчины, а потребности никуда не делись; стыд греха… Понтер, как казалось, был свободен от этого; никогда не стыдится того, что доставляет ему удовольствие, если только это не вредит никому другому.

– Полагаю, ваша система может работать, – с сомнением в голосе сказала Мэри.

– Она работает, – ответил Понтер. – И учтите, что в случае серьёзных преступлений доступны два архива алиби: подозреваемого и жертвы. Жертва обычно приобщает свой архив к делу в качестве доказательства, и в большинстве случаев преступник устанавливается тут же.

Мэри чувствовала одновременно восхищение и отвращение. И всё же…

Тот вечер в Йоркском…

Если бы всё записывалось, смогла бы она заставить себя показать запись кому-то другому?