Чтение онлайн

Он сказал: «Но нас никто не послушал. Никто не стал изучать то, что мы просили изучить. Нам показывали нечто, что выглядело как доказательства, а когда мы возражали, нам напоминали, что у коров были друзья и вообще сложные социальные отношения. М и А выступали единым фронтом, и это было чертовски страшно. Меня всегда пугало, когда они объединялись. Но оба они притихли, когда нас втроем забрали на вертолете и высадили на случайной нефтяной вышке, чтобы сделать дело. Я попросил показать мне тело, прежде чем кто-либо передаст кому-либо деньги. Шестое чувство, наверное».

Он сказал: «Мне позволили осмотреть тело, и я понял, с кем имею дело и насколько это важно. Речь шла не о группе. А о чертовой нации. Меня впутали в грандиозный политический заговор. А и М посмотрели на меня и сказали: “Делай”.

И я сделал. Я восстановил труп, хранившийся в морозилке, устранил все травмы тела, пытающегося сожрать себя после смерти. Сделал переливание крови вручную, чтобы восстановить баланс жидкости и заставить кровь течь. Убедился, что тело работает чисто механически, расслабил все мышцы. Перестроил сердце. Проделал несколько маленьких фокусов, заставил глаза моргать, помог им вставить динамик в горло, сделал губы. К этому моменту мне было здорово нехорошо. Я вообще не знал, что этот чувак умер. Точнее, этого вообще никто не знал. Но я не чувствовал себя героем. Да и что я мог сделать? Говорили, что это максимум на год, что сейчас нельзя допустить политическую нестабильность и что мы вообще вымираем прямо сейчас».

Он сказал: «Итак, я заставил его сидеть, ходить и двигаться, и он даже сделал видеозвонок родным. Все в порядке. Все сработало.

И тут я сказал: “Я вам все равно понадоблюсь для публичных выступлений. Это нельзя сделать на расстоянии”. И они ответили, что заложили это в бюджет. И тогда М и А вступили в переговоры. Они сказали, что не хотят получать плату наличными. Они сказали, что мне нужно нечто более ощутимое. И так мы это обсасывали и обсасывали. В какой-то момент я подумал, что они откроют огонь, так они нервничали. Они колотили кулаками по столу, как в фильме про копов, типа “Мы можем прекратить в любую секунду! Мяч на нашей стороне! Теперь мы знаем, как много это значит для вас!” Ну, я сказал, что не отвечаю за этих двоих, что они ведут себя очень подло и неожиданно. Я-то хотел просто время провести, а они такие резкие. Думаю, мы им так надоели со своей игрой в доброго, злого и извиняющегося полицейского, что они согласились».

Он сказал: «Вот так я вернулся домой с парой миллиардов долларов и ядерным чемоданчиком».

Когда к Ноне вернулось зрение, оказалось, что она лежит на трех сдвинутых стульях. Зрение, слух и обоняние вернулись разом, а вот воспоминания оставались странно размытыми, как будто они столпились за дверью, ожидая возможности ворваться и объявить вечеринку-сюрприз. Комнату она не узнала. Она смотрела на ДСП-шный потолок с дырками, на моргающую лампу, лежа в неуклюжей, неудобной позе, только и возможной на импровизированной кровати.

Это ее не смущало. Ее многократно укладывали на импровизированные кровати самые разные люди. Важнее было то, что ее лодыжки кое-как примотали к спинке стула, а одну из рук – к куску стула, который оказался ближе всего к голове. Другую руку притянули к радиатору цепью в пластиковой оплетке – такой пристегивают велосипеды те, кто хочет, чтобы угонщику пришлось попотеть. Она видела такие цепи в городе – обычно перерезанные кусачками.

Внезапно Нона закатила третью истерику.

За всю свою жизнь Нона закатила ровно две истерики. О первой она ничего не помнила, но о ней рассказала Пирра. Пирра тогда смеялась ртом, но не глазами: глаза были очень темными, печальными и тревожными, как будто эта истерика напомнила ей что-то, что Пирре очень не хотелось вспоминать. Вторую ее истерику помнили все. Именно тогда ей внушили, что нужно как-то сдерживаться, и именно по этой причине Паламед и Камилла всегда позволяли ей уходить к океану, хотя это было самое опасное из ее желаний – как для их маскировки, так и вообще. Океан помогал ей перестать злиться, и эффекта хватало надолго, так что еженедельное купание гарантировало, что она будет максимум слегка кукситься. Но в этот момент все произошедшее – Пирра, Ангел, Табаско – легко перечеркнуло многонедельные усилия Паламеда и Камиллы по ее купанию.

Нона выгнула спину и протяжно заорала: этот рев длился, и длился, и длился, пока у нее не лопнула гортань, не зажила и снова не лопнула, вместе с криком изо рта шла кровь. Это было ее предупреждение. Ну а потом она поддалась гневу во всей его простоте. Она тянула, и тянула, и тянула руку, прикованную к радиатору, уже должно было стать больно, но, как всегда случалось, она не чувствовала боли и не рассуждала. На самом деле болело все. Скользкой пугающей болью, которой тело давало понять, что она совершает огромную ошибку, но гнев давал Ноне силы не слушать. Рука освободилась от цепи. Стало грязно. Дальше ей нужно было высвободить ноги, и это оказалось сложнее, потому что все вокруг было мокрым. Ей пришлось задействовать обе руки и обе ноги. Несколько долгих, беспомощных и безумных мгновений ей казалось, что она застряла, она испугалась так же, как когда Камилла помогала ей надевать рубашку через голову, что-то пошло не так, и она попыталась просунуть голову в рукав. Примерно с такой же тревожной суетой, как тогда, она освободила ноги. Пластиковые стяжки были хороши, как и говорила Корона, и не лопнули. Нона прошла сквозь них с криком.

В комнате не было ничего, кроме трех стульев, которые, вероятно, никогда больше нельзя будет использовать в качестве стульев после того, что она сделала, пыльного ламинированного стола, лампы и запертой двери. Нона бы пролезла под дверью, если бы пришлось, но дверь оказалась не настолько прочной. Нона смела мусор и палец с сиденья одного из стульев и грохнула им в дверь. Красота ее гнева была не в силе – тело Ноны не было сильным. Красота была в том, что она могла колотить дверь снова, и снова, и снова, со всей доступной ей силой, столько раз, сколько ей хотелось.

Это только увеличивало хаос. Нона злилась. Дверь поддалась.

Подушка с сиденья стула давно слетела, один из металлических подлокотников обломился. Второй сломался еще раньше. Он пригодился, когда ей нужен был зазубренный край, чтобы стать меньше. Второй подлокотник оказался длиннее, и она крепко схватилась за него двумя руками. Хотя все вокруг стало сырым и скользким, она почувствовала себя в безопасности. Когда она наконец расколотила дверь на кусочки, она выставила перед собой руки с оружием и увидела тесную группу людей в масках, армейских штанах и тяжелых ботинках, прямо у Страсти.

Мысль о ботинках Страсти снова разозлила ее. Она внезапно возненавидела Страсти. Если бы не Страсти, возможно, никого бы и не застрелили. Может быть, никто бы не запер Табаско в генераторной. Она увидела ряд черных дыр – на нее направили несколько стволов, – и в четвертый раз за очень короткий промежуток времени в нее выстрелили. Она поскользнулась в луже и упала спиной в занозистые обломки двери, две пули вошли в грудь, одна в колено.

Нона снова встала и разозлилась еще больше. Она похлопала в луже одной рукой, потом другой, взмахнула обломком дешевого металла, как мечом, и завопила так громко, что крик, казалось, исходил из ее носа, глаз, мозга. Солдаты сделали шаг назад.

Нона повернулась и побежала по коридору с громким шлепаньем. Она видела перед собой вооруженных людей, людей, которые, несмотря на разные маски, очки и капюшоны, все равно казались одним и тем же человеком. Кто-то в коридоре вопил: «Отходим, отходим!», но крик Ноны был громче. Один из солдат не отступил, а снова выстрелил в нее. Она подняла обломок металла над головой и побежала к нему, и он закричал под маской. Нона кричала сквозь свою маску, маску, которая стала ее лицом.

Стало очень шумно, разом возникло очень много звуков. Ей показалось, что она стоит на разделительном островке, а ее задача – разводить тяжелый транспорт. Когда-то Нона думала, что это чудесная работа, но больше ей так не казалось. Эдемит отшатнулся от ее крика, уронил пистолет и зажал уши руками в перчатках, и она открыла рот, чтобы показать зубы.

Кто-то набросил что-то ей на голову. Это был капюшон, который затягивали на шее. Она потянулась сорвать его, но кто-то большой и тяжелый прижал ее руки к телу. Как будто ее спеленали. Нона задергалась, но это было хорошее средство против нее, возможно, лучшее. Камилла тоже завернула ее в одеяло во время второй истерики. Когда стало темно, ее тело, казалось, вспомнило, что израсходовало что-то, что-то огромное, и она задрожала.

Она дрожала так, что думала, что умрет и что вот она какая, смерть. Под капюшоном она услышала, как ее собственные губы произнесли яростно, отчетливо и холодно, несмотря на дрожь: