Чтение онлайн

– Убей меня, – сказала Кириона.

– Нет. Ты уже мертва, – ответил Пол, – реакции не будет.

– Меня, – сказала Пирра, – меня и Гидеона. Если бы Уэйк просто попросила, я бы это сделала. Умерла здесь, с ней, для этого…

– Меня убейте, идиоты, – проскрипел Крукс.

Она пришла не сама, черноглазый кусок мяса просил об этом. Цепь поцелуя: лед, обжегший губы, примерзшие к ледяным губам. Слезинка на руке. Руке, которую создал Джон.

Кто-то что-то сказал. Старик Крукс, малыш Крукс – ему едва исполнилось сто лет – хрипло говорил:

– Убей меня, и меня заберет неизведанное. Убей меня ради любви к Преподобной дочери. Думаешь, Нав, ты одна знаешь, что такое смерть? Я понял, что ты мертва, когда увидел тебя. Я совершу этот грех. Я умру ради нее. Она мое дитя. Я единственный, кто может умереть за Преподобную дочь Харрохак Нонагесимус.

– Конечно, – сказал кто-то так яростно, что голос показался незнакомым, – отлично. Умереть. Умереть за нее. И это единственное добро, которое ты когда-либо для нее сделал. Это все, что вы могли ей дать. Ты мог бы жить ради нее… но ты не знал как.

– Опять ты языком мелешь, не понимая о чем, – сказал Крукс. – Все наши жертвы. Наша экономия. Кровь хранителя Гробницы.

– Ты уверен? – спросил Пол.

– Маршал, у вас есть долг перед Дрербуром и оссуарием, – сказала Агламена. – Мой долг как вашего…

– Нет! Я не позволю! – крик Кирионы.

– Мое право… Я все равно умираю.

– Да просто отпустите его, – прорычала Кириона. – Он хочет умереть? Ну так я это сделаю! Много лет мечтала!

Джон сказал: «Там так красиво. Посмотри обязательно».

Она сказала: «Красивого почти не осталось. Где Анастасия? Давай я с ней поговорю».

– Ну, вперед, трусливая дура, – сказал Крукс. – Давай, нож перед тобой! Вся работа сделана.

– А ты знаешь, что я дитя Бога? – спросила Кириона. – Ты вообще знаешь, что все, что ты со мной делал… все подзатыльники, все замки, которые ты за мной закрывал, все кандалы, все эти тарелки с дрянной едой… каждое слово, каждый взгляд… все это время я была дочерью Императора, голубой кровью! Я хочу, чтобы ты понял, кто я!

– Ты – это ты, – сказал Крукс, – бесполезный жернов на шее моей любимой. Ты рождена, чтобы заставить ее страдать. Ты умерла, как и жила, Гидеон Нав, – разочарованием для меня и Бога.

Раздался влажный, хлюпающий звук. Старик выдохнул. Стало темно. Потом был свет, яркий, холодный, электризующий, как смерть, и шорох другого камня, который медленно откатывался в сторону. А Кириона все говорила:

– Мне неприятно! Блин! Почему мне не понравилось! Так нечестно! – Истерические нотки в голосе. – Почему это так гадко! Ты, старый, мерзкий… жестокий… мудак… почему ты… почему я…

«Светлячки», – сказала она Джону.

«Технически это жуки, – возразил Джон, – но я всегда любил их».

Узкие тела жуков с длинными висящими усами, ковер колеблющихся, мертвых, мигающих огней на потолке гробницы. Зеленоватые, рыжеватые, желтоватые, бесшумно ползающие друг по другу, свешивающие длинные отростки. (Что-то оторвалось от тела ребенка; кажется, нога – Пол снова ее приделал.) И вода… огромный бассейн настоящей соленой воды, которую она пила, стоя на коленях. Они переместили тело ребенка подальше от остальных. Они не могли остановить ее. Она вошла в воду: а-а-а-ах! Это было приятно. Вода оказалась ледяной, она заморозила сердце ребенка, но теперь она управляла этим телом и не нуждалась в сердце.

– Пусти, – сказал кто-то, – это гравитация. Пусть идет.

Голоса стали далекими и тусклыми, она уже не могла их различить. Почти все человеческие голоса звучали одинаково. Они не казались красивыми. Воды расступились перед ней, и по дну стало можно пройти, хрустя по костям.

Кости. О чем они заставили ее вспомнить?

Они с Джоном подплыли к холму, поднимающемуся из бассейна. Не остров, нет. Выход породы. С мраморными колоннами, мраморной площадкой и длинным низким мраморным столом. Он сказал, что ему кажется, что это хорошее место. Чтобы полежать. Ей нравилось лежать на жестком. Терпеть наличие позвоночника было тяжело. И она… долгое эхо где-то в туннеле. Искалеченный ликтор, кричащий в безумной агонии, но приближающийся.

Вот и она. Джон сделал ее такой уродливой, такой невыносимо уродливой. Ужасное лицо, с ужасными руками и ногами, ужасным туловищем, ужасными волосами, ужасными ушами. Нос слишком вздернутый, уши слишком маленькие. Но вот и она – а внутри нее спящий ребенок со странным клинком. Меч, ее меч, ее клинок, вырвавшийся наружу, еще игрушка. Ее болтающийся меч, ее игрушка. Ее простой меч. И ее тело, прикованное цепями.

– Нет, – завопил кто-то с берега, – нет, нет!

Она оглянулась и увидела Анастасию, спрятанную там, где ее никто не найдет: Анастасию из костей. Не совсем Анастасию. Тело Анастасии без мяса, прижавшееся прямо к изгибу скалы, готовое закрыть дверь, когда бы она ни открылась.

Она вспомнила Анастасию.

В глазах у нее помутилось: сердце застряло в горле.

– Ну, пожалуй, с днем рождения меня, – вздохнула Нона.

И Нона повалилась на ледяную мертвую грудь Тела.

Когда камень, ставший плотью, пробудился в теле, она громко вскрикнула:

– Ты!

Затем она разорвала цепь на правом запястье, и правое запястье сломалось вместе с цепью. Она разорвала цепь на левом запястье, и левое запястье сломалось вместе с цепью. То же произошло с цепями на левой и правой ногах. Руки, ноги и цепи полопались разом. Когда она подняла свою ужасную голову, цепи вокруг шеи рассыпались в пыль, и она закричала.

Когда цепи и кости сломались, один из детей попытался поступить жестоко, подняв оружие высоко над алтарем. Но черноглазое дитя, рухнувшее на алтарь, ясным и резким голосом возразило:

– И это ты собираешься сотворить, Тридентариус? Коснись ее, и наша клятва потеряет силу и я убью тебя на месте.

На что первое дитя сказало:

– Ты не ведаешь, что творишь.

И второе дитя ответило:

– Обычно нет, но сейчас да.

И первое дитя спросило:

– Ты противишься мне, полуживая?

И второе дитя ответило:

– Я-то наполовину мертва, а вот ты мертвая целиком, сука.

И первое дитя сказало:

– Радость моя, я могу умереть только от тоски по тебе.

– Тогда умри, – сказало другое дитя.

И тогда тело, бывшее камнем, поднялось с алтаря и ударило ребенка, который занес над ней меч, одной перебитой рукой, забыв меч в другой, так что ребенок не погиб, а отлетел в воду, как мусор. Множество скелетов явилось из костей одра и стен Гробницы, но при виде меча они бежали. Коснувшись камня вокруг могилы, сломанные ноги срослись и сломанные руки, поднявшие меч, срослись, но само тело еще не пробудилось и споткнулось на ступеньках алтаря, плача: «Джон, Джон». Но не упало.