Чтение онлайн

– Прощайте, Айт-цзен.

Он развернулся и вышел.

Снаружи Анден на ходу застегнул пальто, вдыхая прохладный воздух, освежающий голову. Дворники сметали с мостовой остатки фейерверков и залезали на лестницы, чтобы снять новогодние украшения. В окнах некоторых заведений в Молоточке еще горели бледно-зеленые фонари, другие уже сменили их на белые, а кое-кто не вывесил никаких в ожидании передела территорий. Когда Анден пересек границу района и оказался в Трущобе, два Пальца клана, патрулирующие улицы, коснулись ладонями лбов и слегка поклонились, узнав его.

Анден остановился на углу и поднял лицо к небу. Он чувствовал и облегчение, и тяжесть на душе одновременно, а мир вокруг казался ярким и прекрасным, каким не могли его сделать даже нефритовые чувства. И все-таки у Андена ныло сердце – не только от горя, которое он только начал осознавать в полной мере, но и от облегчения, и от любви. Любви к жизни, наполняющей его сердце и вены, любви к дорогим ему людям – тем, кто ушел, и кто остался, любви к родному городу, к Жанлуну, суровому и честному месту, такому же противоречивому, гордому и стойкому, как воины, Зеленые кости.

Анден подозвал такси. Когда машина остановилась у обочины, он сел на заднее сиденье и сказал:

– Ресторан «Двойная удача».

Водитель посмотрел на Андена в зеркало заднего вида. Это был неулыбчивый человек с желтоватой кожей и изуродованным лицом. Нижнее веко под одним глазом провисло.

– То старое местечко в Доках?

– То самое, – ответил Анден.

Водитель помедлил. Он как будто хотел что-то сказать, но потом отъехал от тротуара, и машина влилась в поток.

– Поверить не могу, что этот ресторан до сих пор работает, – проворчал он, снова бросив взгляд на Андена. – Знаете, есть места и получше.

– Это мое любимое заведение с давних времен, – объяснил Анден.

– Он еще существует только из-за своей древности, – фыркнул таксист. – Я слышал, ресторан начал терять популярность, но семья Унь наняла какого-то молодого, известного на весь мир повара из Луканга, чтобы внести перемены, и сейчас там все по-другому. Ресторан пережил столько войн, что теперь ему все нипочем.

На светофоре загорелся красный. Таксист остановил машину и обернулся через плечо:

– А знаете, я ведь там когда-то работал. Мыл посуду. Давно это было. Тогда я был совсем еще мальцом. Глупышом с грандиозными мечтами.

– Все мы когда-то были такими, – откликнулся Анден.

– Ага… Ну, моя-то жизнь могла бы сложиться иначе. Совсем иначе. – Зажегся зеленый, водитель повернулся обратно и снял ногу с тормоза. – Конечно, я мог бы уже лежать в могиле, вот так вот.

Он захихикал. Звучал его смех неприятно.

Они остановились перед «Двойной удачей», и таксист выключил счетчик.

– А вы знаете, что в «Двойной удаче» собираются Зеленые кости Равнинного клана? И Коулы заходят. Даже сам Колосс. Ну, тот, старый. А новый… Кто ж его знает. – Он взял деньги, и Анден жестом отказался от сдачи. – Уж я-то всякого навидался, кеке. Могу такого порассказать… Всякие истории о Равнинных.

– Не сомневаюсь, – сказал Анден. – Много ходит историй.

Он вышел из такси и шагнул через двойные двери в ресторан, чтобы позавтракать с семьей.

Деревня Чжонли распласталась под солнцем, подобно отчаявшемуся псу, потерявшему надежду найти тень. Вокруг не было ничего, кроме голой желтой земли, трещины на которой образовали узор, как на панцире черепахи, и запаха горячей пыли, похожего на запах высохших костей. Шел четвертый год засухи. Крестьяне знали причину своих страданий и посылали проклятия своему императору-варвару в далекой столице на севере. Как любые две похожие вещи, соединенные нитью «ни», из-за которой действия одной влияют на другую даже на расстоянии, так и достоинства императора определяют судьбу подвластной ему страны. Владычество достойного правителя вознаграждается хорошими урожаями, а недостойный получает в наказание наводнения, засухи и болезни. Нынешний правитель империи Великая Юань был не только императором, но и Великим Ханом; он был десятым потомком монгольского завоевателя Хубилая-хана, победившего последнего представителя местной династии семьдесят лет назад. Одиннадцать лет он держал в своих руках божественный свет Небесного мандата [6] , и уже выросли одиннадцатилетние дети, никогда не знавшие ничего, кроме катастрофы.

Вторая дочь семьи Чжу, которой в тот иссушенный жарой год Петуха исполнилось десять лет, думала о еде, шагая следом за деревенскими мальчишками к полю покойного соседа. Широкий лоб и полное отсутствие той пухлости, которая придает детям очарование, делали ее похожей на угловатую коричневую саранчу. И, подобно насекомому, девочка постоянно думала о еде. Однако, поскольку она выросла на однообразной крестьянской диете и лишь смутно подозревала о существовании чего-то лучшего, ее воображение ограничивалось количественными рамками. Сейчас ее мысли занимала чашка просяной каши. Она мысленно уже наполнила ее до самых краев дрожащей под пленкой густой жидкостью, готовой перелиться через край, и на ходу со сладострастной тревогой представляла себе, как зачерпнет первую ложку так, чтобы не пролить ни капли. Сверху (но тогда каша может выплеснуться через край) или сбоку (верная катастрофа), твердой рукой или осторожным прикосновением? Она так погрузилась в свою воображаемую трапезу, что едва обратила внимание на скрип лопаты могильщика, когда проходила мимо.

На поле девочка направилась прямо к шеренге обрубков вязов на его дальней границе. Когда-то эти вязы были красивыми, но девочка вспоминала их без ностальгии. После третьего неурожайного года крестьяне обнаружили, что эти прекрасные вязы можно пустить на убой и съесть, как и любое живое существо. Вот что стоит помнить, подумала девочка. Тускло-коричневую вязкую массу из корней, вскипяченных шесть раз, которая вызывала легкую тошноту и сводила щеки изнутри напоминанием о еде. Или еще лучше: муку из коры, смешанную с водой и рубленой соломой, и лепешки из нее, приготовленные на слабом огне. Но теперь у вязов давно уже не осталось съедобных частей, и единственное, чем они интересовали деревенских детей, было то, что они служили кровом для мышей, кузнечиков и других подобных лакомств.

В какой-то момент, хоть девочка и не помнила точно в какой, она осталась единственной девочкой в деревне. Знать это было неприятно, и она предпочитала об этом не думать. Не было необходимости об этом думать, она точно знала, что произошло. Если в семье есть сын и дочь и два кусочка еды, кто станет тратить один кусочек на дочь? Возможно, только в том случае, если дочь особенно полезна. Девочка понимала, что она не полезнее тех, умерших. И к тому же уродливее, чем они. Она сжала зубы и присела рядом с первым пнем вяза. Единственным ее отличием от них было то, что она научилась сама ловить для себя еду. Эта разница казалась такой незначительной по сравнению с такой диаметрально противоположной судьбой.

Как раз в тот момент мальчишки, побежавшие вперед к лучшим местам, подняли крик. Они заметили добычу и, несмотря на прежние неудачи такого метода, пытались выманить ее, тыкали в нору палками и колотили ими о землю. Девочка воспользовалась тем, что они отвлеклись, и вытащила спрятанную в укромном месте ловушку. У нее всегда были ловкие руки, и раньше, когда такие вещи что-то значили, все очень хвалили сплетенные ею корзины. Теперь в ее силках обнаружилась добыча, которую любой бы пожелал: ящерица длиной с ее предплечье. При виде нее все мысли о каше вылетели у девочки из головы. Она стукнула ящерицу головой о камень и, зажав ее между коленями, проверила остальные ловушки. Нашла горсть сверчков и задумалась. При мысли об их ореховом, хрустком вкусе ее рот наполнился слюной. Но она взяла себя в руки, завязала сверчков в кусочек ткани и положила в карман на потом.