Чтение онлайн

— Не могу. Не могу отречься. Это как отказаться от себя самого.

Ма мучительно всхлипнула и выступила вперед. Она опустилась перед ханом на колени и взяла его необожженную руку в ладони — не так, как берутся за руки влюбленные, а жестом утешения. Ма заговорила тихим, полным боли голосом. Чжу стало неловко — она будто подслушивает.

— Твои чувства были настоящими, пусть даже все остальное — не взаправду.

Он не сводил с Ма глаз. Слеза поползла по его бледной коже. Хан поднял руку, заслоняя глаза и треугольный ожог на подбородке. Сердце Чжу понимающе заныло. Она знала, каково это — прощаться: вот она смотрит на умирающего Сюй Да, а Чэнь говорит ей сдаться. На одной чаше весов судьба, на другой — Сюй Да. Судьба была ее сутью, зато Сюй Да — любимым названым братом. Выбрать — все равно что разорваться надвое.

Чжу всегда полагала, что тем, кто отказался от собственной судьбы, подобно настоящему Чжу Чонбе, она просто оказалась не по плечу. А вот ей сил хватало. Наверное, когда судьба — единственная причина и способ выжить, когда человек держится за нее отчаянно, как Великий Хан или Оюан, отречение требует еще больших усилий. Наблюдая за борьбой Великого Хана, Чжу подумала: может статься, отречься — сложнее всего на свете… Ничего не происходило. Затем вдруг над ним выросла тень — рваная паутина на ветру, — повисела немного и бесследно растворилась.

Хан сделал хриплый вдох и повалился вперед. Ма подхватила его.

Судьба перестала довлеть над ним. Но, вдруг поняла Чжу, Хан не превратился в ничтожество после отречения. Он навсегда отринул собственное имя ради ханского титула, и вот Великого Хана больше нет. Вместо него — безымянный коленопреклоненный человек, который может стать кем угодно. Каким угодно.

— Иди, — сказала ему Чжу со странной покровительственной нежностью, с какой могла бы обратиться к самой себе, очнувшейся после поединка с Оюаном и увидевшей забинтованный обрубок правой руки поверх одеяла. — Избери себе новое имя и живи с ним так, как не мог жить раньше. В ладу с собой. Иди, пусть грядущее будет ярким.

Затем она направилась к тому созданию, что некогда звалось Оюаном. Нелегко было преодолеть разделявшие их двадцать шагов. Чжу обратилась к неподвижному призраку:

— Тебе тоже пора, генерал. Освободись от боли, страданий, мести миру и людям. Пусть все закончится здесь.

Снова вспыхнула пламенная рука. От ее прикосновения призрак все-таки поднял голову. На миг перед ней предстала кошмарная личина голодного духа. Затем его коснулся свет, и Чжу увидела прекрасное, бледное, пугающее лицо, которое когда-то знала. На нее смотрели глаза человека, а не провалы во тьму, словно Чжу, окликнув, призвала самого Оюана, его истинную суть. Он слушал Чжу с тоской и мукой.

— Я отыщу его могилу и похороню вас вместе. Ты не оставил потомства, но я не забуду тебя. И мои потомки, и потомки моих потомков станут чтить твою память и возносить за тебя молитвы у памятника, который я прикажу воздвигнуть в твою честь. Иди в следующую жизнь. Проживи ее, выстрадай. Следующую жизнь тоже, и еще одну. С каждым разом будет легче. Пока, наконец, через тысячу лет сила Вселенной не столкнет вас с Эсень-Тэмуром снова. Тогда вы начнете все с чистого листа.

Прикосновение к белой щеке обожгло ее не то чистым холодом, не то жаром. Жуткий диссонанс исчез. Снова запели в унисон две струны, созвучные друг другу среди бесчисленного множества нитей, из которых соткано полотно Вселенной. А затем Оюан ушел. Ветер унес его прочь, как пушинку одуванчика, к новому рождению — в далеких краях, в далеком будущем.

Опустевший без него воздух звенел. К Чжу постепенно начали возвращаться звуки внешнего мира: в дверь с воплями ломились.

Она взошла по ступеням к трону и на миг застыла, рассматривая золотых драконов — место, где восседает солнце. Торжество приглушала скорбь обо всем, что пришлось отдать и утратить ради этого мига. Теперь жертвы и потери станут почвой, из которой проклюнется росток нового мира. Подрастая, он впитает в себя самоотверженность погибших за него, вплетет их в собственный узор. С таким фундаментом ему никогда не придется уподобиться старому миру, стоявшему на власти и насилии. Чжу благодарно подумала: «Он будет самим собой».

Человек, сидящий на полу, в черной мантии цвета старого мира, спросил с болью в голосе:

— Как ты наречешь ее? Свою новую эпоху?

Чжу села. Платье служанки неловко натянулось, когда она широко, по-мужски, расставила ноги — как властелин мира. Руки, целая и деревянная, легли на колени.

— Что до новой династии, основанной императором Хунъу, династии сияющего света, который не иссякнет десять тысяч лет…

Дверь рухнула. Стражники вбежали в зал и, пораженные зрелищем, застыли. И, когда в зал пролился свет новой династии, Чжу с улыбкой сказала:

— Я нарекаю ее Мин.

Он был легкой мишенью.

Нари улыбнулась под вуалью, наблюдая, как к ее палатке подошли двое мужчин, препираясь между собой. Молодой стал нервно озираться, а старший – клиент – был весь покрыт испариной, несмотря на зябкий утренний час. Кроме них в переулке никого не было. Фаджр начался, и редкие в этом районе любители прилюдно помолиться уже сбежались к небольшой мечети в конце улицы.

Нари подавила зевоту. Она не любила вставать с петухами, но клиент хотел встретиться как можно раньше и щедро заплатил за то, чтобы она вошла в его положение. Нари изучила приближающуюся пару и отметила светлые лица и крой дорогих плащей. Наверное, турки. Старший, возможно, даже паша – один из немногих, кто не бежал из Каира, когда сюда вторглись французы [43] . Заинтригованная, она скрестила руки поверх черной абайи. Турецкие клиенты попадались ей нечасто: считали себя выше этого. Да и вообще, если бы французы и турки не воевали за Египет, они бы единодушно сошлись во мнении, что уж кто-кто, а египтяне сами со страной не справятся. Боже упаси. Не египтяне ведь наследники великой цивилизации, архитектурные памятники которой до сих пор украшают египетскую землю. Нет-нет. Все они глупые, суеверные деревенщины, чрезмерно злоупотребляющие бобами в своем рационе.

Думай себе что хочешь, а эта суеверная деревенщина сейчас облупит тебя, как луковку. Они подошли ближе, и Нари улыбнулась.

Она радушно приветствовала их и пригласила в свою тесную палатку, где угостила старшего гостя горьким чаем из толченых семян шамбалы с рублеными листьями мяты. Он залпом осушил чашку, а Нари еще долго разглядывала листья, напевая и шепча на своем родном языке – языке, которого никак не могли знать ее гости; языке, которому даже она не знала названия. Чем дольше она тянула время, тем нетерпеливее он становился, тем доверчивее.

В палатке было жарко. Под темными покрывалами, которыми были завешаны стены, ограждая посетителей от посторонних глаз, воздух застаивался и был насквозь пропитан запахами тлеющего кедра, пота и дешевого желтого воска, который Нари выдавала за ладан. Гость нервно теребил подол своего плаща. Капли пота катились по обветренному лицу и впитывались в вышивку на его воротнике.

Его спутник хмурился.

– Глупости это, брат, – зашептал он по-турецки. – Врачи ведь сказали, что ты здоров.