Чтение онлайн

— Чушь! — сказал Ванка. — Просто чушь!.. Нет чтоб подумать о себе, о нас!.. О живых.

— Это как раз и нужно для живых, для нас.

— Муть все это, — сказал Антон. — Ты сам не знаешь чего хочешь, даже сказать не в состоянии. Один пшик.

— Да нет, — сказал Сашко.

— Как же нет, — разозлился Антон. — Вот я могу сказать, чего хочу, дядя Ламбо тоже, а ты? Его дети, его мать, то, к чему он стремился… Но это же все пшик, ты это сам придумал. Есть ли это, существует ли на самом деле, можно ли это потрогать?

— Чего ты хочешь? — спросил Сашко. — Чтоб я дал тебе его адрес? И анкетные данные?

— Я хочу, чтоб ты помалкивал в тряпочку, — сказал Антон. — Чтоб из-за каких-то пуговиц не отбирал у нас кусок хлеба, черт тебя подери!..

— Но ведь ты — свободный человек, — сказал Сашко. — А теперь запел, как дядя Ламбо: держи язык за зубами!..

— И будешь держать, — пригрозил Антон. — Будешь держать, а не то…

— Ошибаешься… — покачал головой Сашко.

— Слушай! Ты давай поаккуратнее! — крикнул Ванка. — И не играй на моих нервах!..

— Язык — мой, — ответил Сашко. — Захочу — буду держать за зубами, не захочу — не буду. А вы со своими языками обращайтесь как хотите.

Ванка перепрыгнул через стол, опрокинул его, скатерть упала, рюмки со звоном разбились… Стул, на котором сидел Сашко, перевернулся, и они с Ванкой покатились по мраморному полу веранды…

— Ванка!.. — закричал дядя Ламбо. — Сашко!.. Погодите же!.. Перестаньте!.. Антон, разними их!..

Антон набросился на Сашко, и ком тел перекатывался под оранжевым тентом, под лампой, где кружились мелкие мушки, в тихой летней ночи, в которой мерцали светлячки, и лес стоял под белой луной неподвижный и молчаливый…

Ночь, ночь лежала над дачной зоной, над садами и деревьями, темная, непроглядная, дачи будто бы стали меньше и исчезли во мраке, в бездне черного и похолодавшего воздуха.

Только в комнате Крумова горел свет, хозяин участка не мог заснуть, он беспокойно прохаживался и думал.

«Господи, почему же сейчас? — говорил он самому себе. — Почему именно сейчас, когда я все доделал, когда мне так мало осталось, чтобы зажить по-человечески…»

За окном лежал черный мрак, и ответа не было.

«Почему именно со мной это должно было случиться? — горестно думал Крумов. — Именно на моем участке?..»

Он понимал: если тот действительно имел отношение к двадцать пятому году, то участок могут у него отобрать. Если это двадцать пятый год, тот, наверно, не один, внизу есть и другие; тогда их связывали по много человек… отберут участок, он это предчувствует, предчувствие никогда его не обманывало, отберут и в компенсацию дадут другой.

Крумов даже застонал, он знал, что значит компенсация: затолкают в какое-нибудь каменистое место, к черту на рога, где нет ни электричества, ни воды, и тогда — конец. Сколько труда, мучений, денег — и все на ветер… Разве можно перенести дом, веранду, черепицу с крыши?.. И деревца только начали плодоносить, облагороженные груши… воду нашли… Именно из-за воды все и получилось, будь она неладна, лучше бы он вообще с ней не связывался, он вполне обходился и шлангами, вон он, источник… Эта вода, о которой он так мечтал, его и погубит…

— Плохо! — простонал он. — Плохо!..

Если бы дело касалось чего-то другого, можно было бы поартачиться, похлопотать, как-то вывернуться — до сих пор он всегда выкручивался, всегда находил выход, если есть связи, всего можно добиться… Но теперь не жди никаких послаблений, коли это двадцать пятый год или восстание, выхода нет. С такими вещами шутки плохи, никто не станет его выручать, отберут у него участок и даже слушать не станут… Столько труда, столько мучений — и такой конец… Как он добивался этого участка, он один знает; сколько он перетаскал этому типу из совета, сколько ходил к тому, к другому, пока все не утряслось, пока не получил разрешение на строительство…

Крумов потер пылающий лоб. Голова у него горела, тревожные мысли распирали натруженный мозг, молниеносно множились, каждая новая тащила за собой следующую…

«Единственный выход — молчать, — думал Крумов, — другого выхода нет. Отберут у меня участок и сделают мемориал или еще что-нибудь в этом роде… Надо молчать, надо все замять… Но этот кретин не будет молчать…»

Он яростно стукнул кулаком по столу.

«Откуда он взялся, этот молокосос, — спрашивал себя Крумов, — откуда он свалился на мою голову?.. Он-то не станет молчать, он сам заявил там, на веранде, возьмет и все расскажет в городе. И тогда — конец».

Ему хотелось выть.

«Дать ему денег? Сколько?.. Но возьмет ли?»

Вечером, проводив товарища Гечева, он покрутился у колодца, чтобы еще раз взглянуть на проклятые пуговицы, и пошел на веранду, где Сашко молча вытирал кровь с губ, а дядя Ламбо говорил что-то двум другим, которые мрачно сидели на стульях и слушали его. Рубашка у Ванки была разорвана.

— Даже если это двадцать пятый год, — сказал он им тогда, — может, его жена вышла замуж за другого, и давно, а дети вообще ничего не знают, зачем же нам вносить разлад в чужую жизнь…

Никто ему не ответил, только лампочка горела в темноте, освещая оранжевый круг тента.

Тогда Крумов окончательно потерял терпение.

— Этот участок мой! — он ударил кулаком по столу. — И все что здесь — мое. Нечего больше спорить, я буду делать на участке то, что считаю нужным. И больше никого это не касается. Ясно?.. Вы лишь работники здесь, на моей даче, и вы будете делать то, что я скажу! Ясно?..

— Все стало вашим, — сказал ему Сашко. — И восход солнца, и закат, и воздух стал вашим… разделили Болгарию на участки, и она стала вашей… Но тот, внизу, не твой, ясно тебе?.. И пуговицы не твои. Смерть не купишь, Крумов, она не твоя, ее ты купить не можешь.

— Сашко, — прервал его дядя Ламбо, — почему бы тебе не помолчать, парень? Ты что, хочешь, чтобы опять началась драка? Вытри-ка губы!..

— И его имя не твое, и память его не твоя, — продолжал Сашко. — Тебе не хватит денег, чтобы их купить… Это не купишь, Крумов, на деньги, это не продается. Ваши деньги не все могут.

Он приложил платок к рассеченной губе, и кровь алым пятном выступила на белой ткани…

Это произошло вечером, и теперь Крумов знал, что Сашко не возьмет денег.

— Не возьмет! — простонал он. — Сколько ему предложить?.. Тысячу?..

Он сказал «тысячу», и у него заболело сердце; он представил себе тугие, зеленые пачки десяток, сложенные аккуратными штабельками… Он принялся ходить по комнате, постукивая кулаком о кулак…

«Но почему я должен ему давать? — думал он с яростью и отчаянием. — Почему? Что это за люди? Кому они нужны?.. Идеалист! Мертвец есть мертвец, никто не знает его, никто его не ждет, все уже давно примирились с тем, что его нет. Зачем снова бередить раны? И зачем ему все это, что он получит?.. О людях, видите ли, думает, о его матери, о его детях… А я что, не человек разве, мало ли я мучился, разве легко нынче дачу построить?.. У меня, что ли, нет матери и детей?..»