Чтение онлайн

— Видите ли, пани Ольсецкая, — тут я несколько покривил душой, — нам нужно доказательство, что эти вещи принадлежат Арнольду.

— Я этого доказать не могу, — решительно заявила она. — Только вряд ли это его костюм. Да что, уж не утонул ли бедняга? Вещи-то где сыскались, на берегу, у плотины?

— Нет, — улыбнулся я. — Они пока что только у меня в голове.

Итак, костюмчик-то старый Фидлер выдумал!

Мы и раньше подозревали, что он догадался о слежке за собой. И не мог Фидлер считать своего «ангела-хранителя» слепцом, неспособным заметить парня в кожаном костюме, с рюкзаком за плечами. Потому и одел он призрак своего сына в другой костюм — причем, конечно, не в те вещи, которые остались висеть дома. Скажем, Арнольд купил вчера новый костюм. И, скажем, переоделся прямо в примерочной, а кожаный костюм велел завернуть и оставил там на хранение. Очень милая версия. Но Бедржих Фидлер не продумал до конца свою ложь: стремясь придать ей правдоподобие, он заявил, что еще в прошлый вторник искал ключи в карманах несуществующего костюма…

Итак, благодаря Карличеку не отсутствие костюма привело нас к сомнениям в правдивости Бедржиха Фидлера, а, наоборот, ложь Фидлера привела нас к уверенности, что такого костюма у Арнольда и не было.

— Понимаете, пан Фидлер думает, будто видел на улице своего сына в этих брюках и куртке, — объяснил я Ольсецкой. Не было смысла скрывать это от нее, Фидлер мог и сам ей сказать. — Значит, он ошибся, видел другого человека, похожего на сына. Тем более что этот человек не обернулся на его зов. Вы пока ничего пану Фидлеру не говорите, эта встреча немножко успокоила его, а то он серьезно тревожился об Арнольде.

— Ну… — Ольсецкая пожала плечами. — Встревожиться ему следовало бы давно. Повадился кувшин по воду ходить, там ему и голову сложить… Кто их знает, что они там творили, на даче-то…

— В понедельник вы ведь убирали их квартиру?

— А как же.

— Ничего особенного не приметили?

— Ничего. Разве что молодой пан уже ушел. Такого еще не бывало. По понедельникам он обычно спит чуть ли не до обеда.

— А может, он и не ночевал дома в ночь на понедельник?

— Не знаю. Постель-то была смята, но это еще с пятницы могло остаться. Сами они никогда не застилают и постельное белье не проветривают.

— В котором часу пришли вы туда в понедельник?

— Около половины одиннадцатого. Я на трамвае езжу, от нас это далековато. Окна у них стояли настежь, это я еще с улицы заметила.

— Вы сочли это признаком, что оба уже ушли?

— Да нет…

— Я тоже так думаю. Летом лучше спится при открытых окнах.

Ольсецкая засмеялась, словно я сказал что-то смешное.

— Только не там, что вы! Как же, выспишься там при открытых окнах! Дом-то угловой, на перекрестке, а вы не знали? С трех сторон по стрелкам трамваи громыхают, три остановки там, машины, мотоциклы, гудят, скрипят тормозами, и вообще… Даже ночью немногим лучше поди. А с утра в понедельник вдобавок, помню, рельсы там меняли, целый день грохали под окнами. Квартира на втором этаже, с улицы все слышно. Ну, привыкнуть, конечно, можно, и поначалу, видать, шум не мешал пану Фидлеру, он ведь с войны вернулся. А у молодого такой привычки нет, ребенком он больше на даче жил. Одним словом, спят они при закрытых окнах. Открываю уже я сама. И это не лучше, а хуже: столько сажи да пыли налетает, что поскорей закрываешь. Особенно когда через перекресток какой-нибудь грузовик пыхтит. Нет, не хотела бы я там жить.

— Почему же тогда у них были открыты окна? Вы усматриваете в этом какое-то исключение?

— Исключение? Ну, разве так… Да все объяснилось. У них молоко убежало. Целый литр! Пан Фидлер в ванную ушел, а про молоко-то и забыл. Оно убежало и пригорело, всю квартиру зачадило — не видать ничего. Пан Фидлер и отворил окна. А запах пригорелого еще и в полдень чувствовался. Я битый час кастрюльку ножом отскребала.

Пригоревшее молоко и открытые окна в седьмом часу утра почти доказывали, что Арнольда дома не было.

Я попрощался с Ольсецкой и ушел с намерением зайти к Бедржиху Фидлеру на квартиру. Я надеялся, что застану хозяина дома — ему ведь рекомендовалось находиться там, где его можно легко найти в случае надобности. К тому же он должен был понимать, что мы за ним ведем наблюдение.

О моем местонахождении тоже всегда должны были знать, поэтому я позвонил в свой отдел из уличного автомата.

Трубку взял Лоубал. Сообщил, что Фидлер уже дома, причем вид у него прямо-таки больной. Видимо, здорово развеселил его Карличек очной ставкой двух любовниц сына. Я сел в трамвай. По дороге все поглядывал на часы. Ага, вот: шестнадцать сорок две! Почти наверняка в эту минуту «ГР-2» начал передачу. Полковник не отменил своего разрешения.

Шестнадцать пятьдесят.

Сейчас, наверное, полковнику уже докладывают о передаче… Трамвай прополз через всю Прагу и наконец добрался до другого конца города, к старому дому на углу Т-образного перекрестка. За домом велось наблюдение, но я никого не заметил. Наблюдатель не получал приказа вступить со мной в контакт. Тем более что он из группы Скалы и мог просто не знать меня в лицо.

А шум на этом перекрестке и впрямь оглушающий.

Я позвонил в квартиру Фидлеров. Бедржих открыл сам. Глянул на меня помертвевшими глазами из-под поднятых дугами бровей. Он был без пиджака, в рубашке и брюках.

— Разрешите войти, пан Фидлер? — мягко спросил я.

Он — ни слова. Оставив дверь открытой, медленно повернулся ко мне спиной и поплыл своей неслышной походкой в глубь квартиры. Я сам запер дверь и двинулся за ним.

В квадратную прихожую выходило пять дверей: прямо напротив входа две небольшие, справа побольше, слева еще две. Правая дверь была открыта, за нею виднелась сумрачная, неуютная кухня с кафельным полом. С потолка свисала опускающаяся лампа со старомодным стеклянным абажуром. Печь с кухонной плитой явно не служила своему назначению — на ней стояла газовая плитка на две конфорки. Обставлена кухня была скудно, случайной мебелью. Полка с книгами, буфет, шкаф, доверху забитый жестянками, стол, на нем немного посуды, кушетка… Окно во двор.

Бедржих Фидлер вошел в кухню, я последовал за ним. Он сел на кушетку и уставился в окно.

Беспорядок в кухне явно доказывал отсутствие пани Ольсецкой по субботам и воскресеньям.

— Ну как, пан Фидлер? — заговорил я.

Он не шевельнулся. Видно, и до моего прихода сидел здесь вот так — апатично, равнодушно. Если вчера он был воплощенное несчастье и жалобные излияния, обнаруживал хоть что-то похожее на желание надеяться, то сегодня он был подавлен до тупого безразличия.

— Вы не хотите разговаривать со мной, пан Фидлер?

Он даже не взглянул на меня. Промямлил упавшим голосом:

— Не о чем…

— Что вы скажете по поводу любовных интрижек вашего сына?

— Ничего.

— Вы правы — лучше ничего не говорить. Вы не покажете мне квартиру?

— Идите сами куда хотите. Мне уже все равно. Погубил я сына, теперь он губит меня. Так мне и надо. Его будут допрашивать. Сердца у вас нет. Бьете меня безжалостно… — Все это он произносил очень вяло. — Да, был у меня беспорядок, за то и расплачиваюсь. Какой из меня заведующий. Ну, выгонят. Никто никогда меня не понимал, одна только покойница жена. Умру я. Покончу с собой. Это мне нетрудно.

Я подсел к нему на кушетку.

— Повремените с таким решением, пан Фидлер, пока мы не отыщем вашего сына…

— А я уже и видеть его не хочу. Он виноват. Должен теперь скрываться. И придется ему убираться отсюда.

Внезапная твердость его тона поразила меня.

— В чем он виноват?

Фидлер выдавил вымученную улыбку, уголки его губ опустились, подбородок поднялся, выражая мучительную горечь. Ни у кого я еще не видел подобной маски. Быть может, это и была та самая душевная решимость, на которую рассчитывал Карличек.