Чтение онлайн

— Ты уверен?

Эрих Мурш покачал головой, все еще удивляясь.

— Ну и чертенок… В чем она была, когда приехала? В юбке с разрезом, да? И блузка вроде балахона, да?

— Да, а какое это…

Эрих Мурш улыбнулся:

— Вот чертенок! Но она в безопасности, — повторил он удовлетворенно.

У пана Прушека, пока он говорил, на тощей шее все время двигался кадык.

— Уважаемая, — тянул он, почесывая морщинистый лоб, а глаза его жадно следили за доктором Медеком, наливавшим коньяк, — вы великолепная хозяйка. — Он поспешно взял веснушчатой рукой вилку и стал накладывать на тарелку ветчину и салями.

Медека охватило желание ударить по этой руке.

— В этих условиях — мы ведь снимаем квартиру — мы стараемся делать все, что в наших силах, — засмеялась Медекова. — Здесь прекрасно, я так люблю ездить сюда.

Доктору Медеку хотелось высыпать ей за декольте маринованные грибы, которые она принялась жадно поглощать, вечно голодная в своем безумном страхе располнеть, хотя ей это никогда, сколько он ее помнил, не грозило.

— Пардон. — Прушек наконец вспомнил, что он тоже человек воспитанный. — Что вам положить, мадам?

— Благодарю. Знаете, стоит мне несколько дней есть нормально, и я моментально толстею. Правда, Яромир?

Доктор Медек с усмешкой кивнул: сколько он ее знал — то есть добрых пятнадцать лет, — она всегда гремела костями.

Желание избавиться от нее было мучительно и неотступно.

— Пан Прушек, — сказал он, — я не совсем уверен, заключим ли мы сделку. — Он попытался засмеяться, но не сумел. — Жена везла вас сюда в такую даль…

— Поездка была очень приятная, — ответил ловкий торговец. — У меня уже все подготовлено. Сегодня на продаже таких вещей не прогадаешь. А по старой дружбе я вас заверяю, что в моих руках…

Медек перебил его:

— Все понятно. Только я сомневаюсь, не преждевременна ли эта продажа… а может быть, и излишня, — добавил он после недолгого размышления.

— Яромир, ты же знаешь… — начала она.

Лиса Прушек счел это заранее условленной игрой и спокойно поглощал влашский салат.

— Я повторяю, — произнес доктор Медек, несколько повысив голос, — что мы должны изменить решение сейчас, именно сейчас!

— Я была здесь вчера, а пан Прушек столь любезно приехал сюда и…

Прушек поднял руки, и немного салата упало с его губ на тарелку.

— Ну конечно, — бормотал он с набитым ртом, копаясь свободной рукой в портфеле. — Вот список и цены. Прошу вас, взгляните.

Медек взял бумагу и углубился в ее изучение. В сущности, это был список самых ценных и самых дорогих его сердцу картин. Автор, название, проставленная карандашом цена.

Медек наморщил лоб и, казалось, сосредоточился. Сощурил глаза, но видел лишь разноцветные круги, а между ними — прыгающий кадык.

Он отложил бумагу.

— Гм… Осенью, пан Прушек, я приеду в Прагу. Тогда мы наверняка договоримся.

Прушек от удивления закашлялся, и Медекова решительно схватила бумагу.

— Предварительно я дала согласие.

— Предварительно. Разумеется, — сказал Медек, — предварительно.

— Вы считаете, — наконец выдавил из себя Прушек, — мое предложение неприемлемым, а цены недостаточно джентльменскими?

— О нет, даже чрезмерно джентльменскими, — ответил доктор Медек. — Не сомневайтесь.

Пани Медекова схватила рюмку с коньяком и выпила ее одним духом.

— Послушай, — обратился к ней доктор Медек, — ты ведь поведешь машину, верно?

— Одна рюмка коньяку… К тому же я еще поем. Дело решенное, в общем, мы согласны. — Она под столом пнула Медека так, что тот стиснул зубы от боли. — Мы можем подписать бумаги, а потом часок просто посидим поболтаем.

Прушек сложился пополам над портфелем и достал бумаги.

Она поставила свою подпись ручкой с золотым пером.

Положила бумаги перед доктором Яромиром Медеком, сунула ему ручку и красным ногтем точно указала, где ему подписаться.

Он сделал это будто во сне.

Потом взял бутылку с коньяком…

В зарослях тростника на пруду лягушки не квакали, а орали. В аллее было темно, на старой мельнице светилось, ничего не освещая, словно светлячок, окно.

К стволу одного из каштанов, слегка нависших над водой, прислонилась девушка в майке, худенькая, узкоплечая. Она обнимала длинноволосого юношу.

Дерево было полно понимания, а листва его ласково шумела.

Юноша и девушка очень долго молчали. Очень долго.

— Пойдем, — наконец зашептала она. — Ужасно темно. И ужасно поздно.

— Еще минутку… Мы же в два счета будем дома… У меня есть ключ от ворот.

— Нам нельзя через парк, Мартин.

— Почему? Спокойно пройдем. Они наверняка у Рамбоусека. Ну до чего дотошные… — продолжал длинноволосый Мартин Калаб. — Притащили прожекторы и елозили под его окнами…

— Я боюсь…

— Чего?

— Ты же знаешь…

Он помолчал. А потом сказал уверенно, тоном храбреца:

— Не станет же он стоять там теперь, поджидая прохожих.

— Кто знает… И… Мне страшно… Ведь мы его видели… Мы же видели его!

— Да, наверно, это был он… Но он был далеко. И он нас не видел.

— Пойдем домой. Мне и тут страшно.

Он проглотил слюну. И невольно оглянулся.

Да, Мартин был рад, что не надо идти через парк.

Медек проводил Прушека и жену до калитки и там простился с ними. На небе сияли звезды, а сад освещало окно музыкального салона пани Шустровой.

Окно было открыто, Марта играла Шумана.

Он сходил наверх за коньяком, потом сел на скамейку в кустах можжевельника.

Высоко в небе гудел самолет, пронося между звездами свои красные и зеленые огни. Желтое сияние падало из окна на кусты роз, а тут еще этот Шуман.

У доктора Медека заблестели глаза.

Прошло какое-то время, минут двадцать-тридцать, а то и час. Шустрова доиграла, и теперь уже светилось только его окно, в мансарде.

В доме слышались шаги Марты, она что-то сказала, Вспыхнула лампочка над входом, осветив дорожку, уголок со скамейкой среди можжевельника и лысину доктора Медека.