Чтение онлайн

— И что ты хочешь сделать?

— Может, ты мог бы послать патруль, не ставя об этом в известность начальство? Пусть просто проедутся мимо, — может, он струхнет и уедет. Тогда я мог бы сказать Лори, что ей не о чем тревожиться.

— Лучше я сделаю это сам, иначе начальство так или иначе поставят в известность.

— Буду очень тебе благодарен. Я перед тобой в неоплатном долгу.

— Просто верни своего парня домой в целости и сохранности.

— Ты это серьезно?

Пауза.

— Не знаю. Во всем этом деле что-то не вяжется. Может, это просто потому, что странно видеть вас с Джейкобом за столом защиты. Я этого парнишку с пеленок знаю.

— Пол, он этого не делал. Даю тебе честное слово.

Он хмыкнул с сомнением в голосе:

— Энди, кому может понадобиться следить за твоим домом?

— Родным жертвы? Может, кому-то из ребят, кто знал Бена Рифкина? Какому-нибудь психу, который прочитал о деле в газете? Да кому угодно. Вы к Патцу больше не наведывались?

— А пес его знает. Энди, я понятия не имею, что у них там сейчас творится. Меня же перевели в чертов отдел по связям с общественностью. Следующим номером, видимо, поставят ловить нарушителей на шоссе. Меня сняли с этого дела, как только Джейкобу было предъявлено обвинение. Повезло еще, что не завели дело за то, что я якобы тебя покрывал. Так что информации у меня с гулькин нос. Но у них не было никаких оснований для того, чтобы продолжать слежку за Патцем после того, как обвинение предъявили кому-то другому. Дело было уже раскрыто.

Мы оба помолчали.

— Ладно, — произнес он наконец. — Я выезжаю. Скажи Лори, что все в порядке.

— Я уже пытался убедить ее, что все в порядке. Она мне не поверила.

— Она и мне не поверит. Ладно, не важно. Иди поспи. Иначе вы оба так долго не протянете. Сегодня только первая ночь.

Я поблагодарил его и, поднявшись на второй этаж, улегся в постель к Лори.

Она лежала, свернувшись калачиком, точно кошка, ко мне спиной.

— С кем ты разговаривал? — пробормотала она сонно в подушку.

— С Полом.

— И что он сказал?

— Что это, скорее всего, просто припаркованная машина. Все в порядке.

Лори простонала.

— Он сказал, что ты ему не поверишь.

— И был прав.

О чем думал Нил Лоджудис, поднимаясь, чтобы произнести вступительную речь перед жюри присяжных? Он ни на мгновение не забывал о двух автоматических камерах, нацеленных на него. Это было совершенно ясно по тому, как тщательно он застегнул две верхние пуговицы своего пиджака. Костюм, явно новехонький, не тот, который он надевал вчера, хотя сегодняшний был точно того же хипстерского фасона, на трех пуговицах. Разнузданный шопинг был ошибкой с его стороны. В новых костюмах Лоджудис держался гоголем. Видимо, воображал себя героем. Честолюбивым, да, но его цели совпадали с общественными — что было благом для Нила, было благом для всех, кроме Джейкоба, разумеется, — так что вреда в этом он не видел. Видимо, ощущал к тому же и некую высшую справедливость в том, что я теперь сидел за столом защиты, в буквальном смысле смещенный. Не то чтобы в торжестве Лоджудиса в тот день просматривалось что-то от эдипова комплекса. Во всяком случае, внешне он этого никак не выказывал. Когда оправил свой новый костюм и поднялся, распушив перья перед жюри — двумя жюри, я бы сказал, одним в суде и вторым по ту сторону телеэкранов, — я увидел в этом лишь юношеское тщеславие. Я не мог ни ненавидеть его, ни завидовать ему за этот маленький приступ самодовольства. Он окончил университет, вырос, наконец-то стал Мужчиной с большой буквы. Каждый из нас в какой-то момент своей жизни испытывал подобное чувство. Эдипов комплекс или не эдипов комплекс, приятно после многолетних усилий стоять на месте отца, и удовольствие это совершенно невинного толка. И вообще, за что винить Эдипа? Он сам был жертвой. Бедняга Эдип вовсе не хотел причинить никому зла.

Лоджудис кивнул судье («Продемонстрируй присяжным, что ты уважительно относишься к суду…»). Проходя мимо, сверкнул глазами в сторону Джейкоба («…и что не боишься подсудимого, потому что, если у тебя не хватает смелости взглянуть ему в глаза и сказать: «Виновен», как ты можешь ждать этого от присяжных?»). Остановился прямо перед жюри и положил руки на ограждение ложи присяжных («Уничтожь разделяющее вас расстояние; заставь их считать тебя одним из них»).

— Подростка, — начал он, — находят мертвым. В парке Колд-Спринг. Ранним весенним утром. Четырнадцатилетний мальчик заколот тремя ударами ножа в грудь, столкнут с насыпи, скользкой от грязи и мокрых листьев, и брошен умирать в одиночестве менее чем в четверти мили от школы, куда он направлялся, в четверти мили от дома, откуда он вышел всего несколькими минутами ранее.

Его взгляд скользнул по присяжным, сидящим в ложе.

— Все это: и решение совершить это деяние, и выбор — лишить человека жизни, лишить жизни этого мальчика — занимает всего секунду. — Он оставил фразу висеть в воздухе. — Доля секунды, и, — он щелкнул пальцами, — все. На то, чтобы выйти из себя, нужна всего лишь секунда. И это все, что требуется: секунда, краткий миг — чтобы у тебя зародилось намерение убить. В суде это именуют преступным умыслом. Это сознательное решение убить, как бы мгновенно оно ни возникло у убийцы, каким бы мимолетным ни было. Убийство первой степени может произойти вот… так… на ровном месте. — Он принялся неторопливо расхаживать по залу суда перед ложей присяжных, приостанавливаясь, чтобы задержать взгляд на каждом из них. — Давайте ненадолго остановимся на обвиняемом. Это дело о мальчике, у которого было все: хорошая семья, хорошие оценки, прекрасный дом в престижном пригороде. У него было все, во всяком случае больше, чем у многих, гораздо больше. Но, кроме всего этого, у него было кое-что еще: у него был убийственно взрывной характер. И стоило его подтолкнуть, даже не слишком сильно, так, слегка поддразнить, задеть, как это случается каждый день в каждой школе в стране, чтобы он решил, что с него довольно, чтобы наконец просто — щелк! — и случился… взрыв.

«Нужно рассказать присяжным историю дела, повествование, которое подвело бы их к финальному акту. Одних фактов недостаточно; ты должен вовлечь их в происходящее. Нужно, чтобы присяжные могли ответить на вопрос: «О чем это дело?» Преподнеси им этот ответ, и ты выиграешь дело. Сведи суть дела к одной фразе, к теме, даже к одному слову. Внедри эту фразу в их сознание. Пусть они унесут ее с собой в совещательную комнату, чтобы, когда они откроют рот с целью обсудить дело, оттуда вырвались твои слова».

— Обвиняемый взорвался.

Лоджудис снова щелкнул пальцами.

Он подошел к столу защиты и встал практически вплотную к нему, сознательно демонстрируя нам свое презрение этим вторжением в наше пространство. Он наставил палец на Джейкоба, который принялся разглядывать собственные колени, чтобы не смотреть на него. Лоджудис наговорил кучу полного вздора, но прием был блестящий.

— Однако это не просто мальчик из хорошего дома в хорошем пригороде. И он не был обычным мальчиком со взрывным характером. У обвиняемого было кое-что еще, что отличало его от остальных. — Палец Лоджудиса переместился с Джейкоба на меня. — У него есть отец, который занимал должность помощника окружного прокурора. И не просто помощника окружного прокурора. Нет, отец обвиняемого, Эндрю Барбер, был первым заместителем, большим человеком в том самом учреждении, где я работаю, в этом самом здании, где мы с вами сейчас находимся.

Ничего мне в тот момент не хотелось так сильно, как протянуть руку, схватить Лоджудиса за этот омерзительно бледный и веснушчатый палец и оторвать его, к чертовой матери. Я посмотрел ему в глаза, ничем не выдавая своих эмоций.

— Обвиняемый…

«Не используй в своей речи имени обвиняемого. Называй его исключительно «обвиняемый». Имя очеловечивает его, заставляет присяжных увидеть в нем личность, заслуживающую сочувствия, даже милосердия».

— Обвиняемый не просто несведущий мальчик. Нет, нет. Он годами наблюдал за тем, как его отец выступал обвинителем по делу о каждом крупном убийстве в этом округе. Он слушал застольные беседы за ужином, подслушивал телефонные разговоры, был свидетелем обсуждения рабочих вопросов. Он вырос в доме, где убийство было семейным делом.

Джонатан бросил ручку на свой блокнот, раздраженно засопев, и покачал головой. Намек на то, что «убийство было семейным делом», был очень близок к доводу, который Лоджудису напрямую запретили употреблять. Но адвокат не стал заявлять возражение. Ни в коем случае нельзя было допустить, чтобы у присяжных создалось впечатление, что он пытается выстроить линию защиты, оспаривая технические детали и придираясь к юридическим тонкостям. Нет, он намеревался сделать упор на главную мысль: Джейкоб не совершал этого. Джонатан не хотел размывать этот посыл.