Чтение онлайн

Патрик съезжает на обочину и выключает мотор. Я смотрю на пустырь у дороги. Мусорный бак переполнен, и ветер носит выброшенную обертку продуктов.

— Иен вызвал скорую. Сказал им, что я упала. Думаю, никто ему не поверил, но что они могли сделать? К моменту, когда мы доехали до больницы, кровотечение прекратилось, но еще до УЗИ я знала, что ребенок умер. Я это чувствовала. Они предложили мне кесарево, но я не хотела, чтобы его извлекали из меня таким образом. Я хотела его родить.

Патрик протягивает руку, но я не могу сейчас прикасаться к нему, и рука беспомощно опускается на сиденье.

— Они дали мне лекарство, чтобы искусственно вызвать роды, и я ждала своей очереди в палате вместе с другими женщинами. Мы прошли через это вместе: первые схватки, энтонокс [695] , проверки акушерок и врачей. Единственная разница заключалась в том, что мой ребенок был уже мертв. Когда меня наконец повезли на каталке в родзал, женщина с соседней койки помахала мне рукой и пожелала удачи. Во время родов Иен был рядом, и хотя я ненавидела его за то, что он сделал, тужась, я держала его руку, а потом позволила поцеловать себя в лоб, потому что никого другого, кроме него, у меня не было. Думать я могла только о том, что если бы я тогда не прижгла утюгом рубашку, то Бен был бы сейчас жив.

Меня начинает трясти, и я зажимаю ладони между коленями, чтобы унять дрожь. Еще много недель после того, как Бен умер, тело пыталось обмануть меня, чтобы я думала, что я мама. Молоко жгло мне соски, и когда я стояла под душем и массировала грудь, чтобы снять это давление, от горячей воды исходил сладковатый запах материнского молока. Я как-то раз подняла глаза и увидела, что за мной через дверь ванной следит Иен. Живот мой был еще округлым после беременности, кожа обвисшая и растянутая. На опухшей груди проступали голубые вены, а по телу тонкой струйкой стекало молоко. Прежде чем он отвернулся, я заметила на его лице отвращение.

Я пыталась поговорить с ним о Бене. Всего один раз, когда боль от потери была такой сильной, что я едва могла переставлять ноги. Мне нужно было поделиться своим горем с кем-то — хоть с кем-нибудь! — а к тому времени у меня уже не было никого, с кем можно было поговорить. Но он прервал меня на полуслове. «Этого не было, — сказал он. — Того ребенка никогда не существовало». Может, Бен и не дышал еще, но он жил. Жил во мне, потреблял мой кислород и ел мою пищу — он был частью меня. Но я больше никогда о нем не говорила.

Я не могу смотреть на Патрика. Но раз уж начала, я не могу остановиться, и слова сами вырываются из меня наружу.

— Когда он родился, наступила ужасающая тишина. Кто-то вслух произнес время, и они передали его мне так осторожно, будто боялись причинить ему боль. А потом они оставили нас наедине. Я лежала там, казалось, целую вечность, смотрела на его личико, его реснички, его губки. Я гладила крохотную ладошку и представляла, как он хватает меня за палец… Но в конце концов они пришли и забрали его у меня. Я кричала и хваталась за него, пока они не дали мне что-то успокоительное. Но я не заснула, потому что знала: когда я проснусь, я снова останусь одна…

Когда я заканчиваю, то смотрю на Патрика и вижу слезы в его глазах. Я хочу сказать, что все хорошо, что я в порядке, но сама начинаю плакать. Так мы и сидим в машине на обочине, прижавшись друг к другу, пока солнце не начинает закатываться. А потом мы едем домой.

Патрик оставляет машину у парка трейлеров и идет со мной по тропинке к коттеджу. Плата внесена до конца месяца, но я замедляю шаг: в голове звучат слова Йестина, и я вновь слышу его раздражение, когда он велел мне уезжать.

— Я звонил ему, — говорит Патрик, читая мои мысли, — и все объяснил.

Он мягок и заботлив со мной, как будто я пациент, выздоравливающий после долгой болезни. Держа его за руку, я чувствую себя в безопасности.

— Съездишь, чтобы привезти Боу? — спрашиваю я, когда мы доходим до коттеджа.

— Если хочешь.

Я киваю.

— Я просто хочу, чтобы все опять стало нормально.

Сказав это, я вдруг осознаю, что не очень понимаю, в чем заключается эта нормальность.

Патрик задергивает занавески и готовит мне чай, а потом, убедившись, что я согрета и устроена, тихонько целует меня в губы и уходит. Я смотрю на вехи своей жизни здесь, у залива: фотографии, ракушки, собачья миска для воды на полу в кухне. Здесь я в большей степени чувствую себя дома, чем когда-либо раньше в Бристоле.

Поддавшись импульсу, я протягиваю руку к выключателю настольной лампы. Это единственный свет внизу, и от него вся комната купается в теплом абрикосовом сиянии. Я выключаю лампу и погружаюсь в темноту. Я жду, но сердце продолжает биться ровно, ладони у меня сухие, по спине не бегут мурашки. Я улыбаюсь. Я больше не боюсь.

— А адрес точно правильный?

Рей задал этот вопрос Стампи, но при этом обвел взглядом комнату. В течение двух часов после выхода из Суда Короны он собрал для задержания группу по поддержанию общественного порядка, а Стампи тем временем подключил местную информационную службу к поиску адреса Иена Петерсена.

— Точно, босс, — сказал Стампи. — В регистре избирателей указан адрес Альберкомб-террас, 72, и наши из КИЦ [696] перепроверили это по реестру АЛВТС [697] . Пару месяцев назад Петерсен заработал три штрафных балла за превышение скорости, и права ему возвращали именно по этому адресу.

— Хорошо, — сказал Рей, — будем надеяться, что он дома. — Он повернулся, чтобы обратиться к группе задержания, которая начала уже беспокойно ерзать. — Арест Петерсена очень важен не только для торжества справедливости в деле Джордана, но и для безопасности Дженны. Там целая история многолетнего жестокого обращения в семье, кульминацией которой стало то, что Дженна после той автокатастрофы ушла от Петерсена.

Собравшиеся в комнате полицейские закивали. На лицах их была написана решимость. Все они хорошо знали, кто такой Иен Петерсен.

— В нашей базе данных зарегистрированы предупреждения, сделанные ему за жестокость и насилие, что неудивительно, — сказал Рей, — также он раньше задерживался за управление машиной в нетрезвом виде и нарушение общественного порядка. Не хочу с ним никаких сюрпризов, так что все просто: в наручники его и сюда. Понятно?

— Понятно, — ответил хор голосов.

— Тогда вперед.

Альберкомб-террас представляла собой заурядную улицу с очень узкими тротуарами и большим количеством припаркованных около них машин. Единственное, что отличало дом номер 72 от всех остальных, — шторы на всех окнах были плотно задернуты.

Рей и Кейт остановили машину на соседней улице и стали дожидаться подтверждения, что два человека команды поддержания правопорядка находятся позади дома Петерсена. Кейт заглушила двигатель, и они сидели молча под ритмичное жужжание продолжавшего крутиться вентилятора системы охлаждения.