Чтение онлайн

Кельда скрестила ноги.

— Поздние картины сильно отличались от тех, что остались в галерее. Гавайские мотивы в них тоже присутствовали, но в абстрактном, даже скорее в импрессионистском варианте. Я не художественный критик, но так мне показалось. Главное же отличие поздних картин было в том, что на них всегда был человек. Пейзажами их назвать нельзя, но и человек не в центре, он изображается как бы на втором плане. И что еще интересно, за спиной у человека — это, кстати, всегда женщина — есть некая сила. На одной картине эта сила — ветер, едва не сбивающий ее с ног. На другой женщина показана на берегу, а за ней поднимается громадная волна. Глядя на картину, понимаешь, что волна вот-вот ее настигнет. На третьей женщина переходит улицу, а по дороге мчится машина. И возникает чувство, что перейти она не успеет.

— То есть ее постоянно что-то преследует? — констатируя очевидное, сказал я. — Ту женщину на картинах? Ее что-то преследует?

— Да. Самой тревожной оказалась последняя, та, что висела в доме хозяйки. На этой картине ее преследует тьма. Женщина обращена лицом к западу, к закату, туда, где возле океана протянулось поле. Хозяйка сказала, что там выращивают ананасы, и предложила отвести нас на то место, где Джонс обычно рисовала, за город, к дороге, ведущей в Пайа. На картине тьма как бы подкрадывается к женщине из-за спины, словно выползает из тростниковых зарослей. Как вор.

Я открыл было рот, чтобы вставить короткую реплику, но Кельда заговорила на мгновение раньше и произнесла те же самые слова, которые уже висели на кончике моего языка.

— Или убийца.

Совпадение получилось настолько точным, что в какой-то момент мне даже показалось, что это я их произнес. Но что они означали?

— Убийца? — повторил я.

— Картина… от нее исходило ощущение опасности. Как и от остальных. Тьма не окружала женщину. Тьма готовилась поглотить ее. По крайней мере у меня было такое чувство.

— Что вы хотите этим сказать?

— Не знаю. Наверное, Джонс не ощущала себя в безопасности. Я это видела. Видела в ее работах.

— Гавайские картины действительно сильно отличались от ее работ, сделанных в Колорадо?

— Они были, несомненно, лучше. Но самое главное — тон, настроение. Прежние — светлые, энергичные. А те, тревожные, — мрачные, зловещие. Она была очень напугана.

Мне снова пришлось констатировать очевидное, такова уж моя работа.

— Но ведь Джонс никогда не чувствовала себя в безопасности, верно?

— Конечно, но… но по-другому. Гавайские картины как будто кричали, что над ней нависла опасность.

— Какая опасность? Что ей угрожало?

— Не знаю. Знаю только, что она чувствовала себя в опасности.

— Кельда, ваша подруга страдала от множественных фобий. В страхах прошла добрая часть ее жизни.

— У меня есть ее дневник, Алан. Тот самый, который нам отдала женщина из галереи. Он у меня. Джонс боялась. Тьма на ее картине представляет то, чего она боялась. И все остальные картины выражают то же. Ее страх перед кем-то.

— Или чем-то?

— Джонс всегда боялась чего-то. Но никогда — кого-то. Ей нравились люди.

Давно шевелившееся в моем мозгу подозрение начало разворачиваться, медленно, постепенно, как открывается веб-страница с какого-нибудь скупердяя-сервера. Когда детали начали складываться в достаточно понятную картину, я шагнул вперед наугад.

— А вы, Кельда, как вы воспринимаете темноту?

— Нет, — сразу же ответила она. Сглотнула. Покачала головой. Посмотрела на лежащие на коленях руки. — На сегодня с меня хватит, Алан. Остальное подождет до следующего раза.

Еще минуту или две Кельда сидела в той же позе, закончив повесть о своей подруге Джонс и тревожных картинах и оставив без ответа мой вопрос о темноте. Ее молчание не было молчанием человека, спохватившегося вдруг на полуслове, что он, может быть, наговорил лишнего. Молчание Кельды было молчанием бегуна, переводящего дух после финиша и удивляющегося тому, что он еще стоит после дистанции, закончить которую в общем-то и не надеялся.

Обычно я не заканчиваю сеанс столь затянутым молчанием, оставляя выбор за пациентом. Но в данном случае неподвижность ее позы казалась мне ключом к чему-то, что притягивало меня, подталкивало к еще одной попытке.

— Как ваши ноги сейчас? — спросил я наконец. — Болят?

Ее лицо немного просветлело, взгляд ожил.

— А почему вы не спрашиваете, комфортно ли я себя чувствую? Ведь люди вашей профессии обычно избегают говорить напрямик, или нет?

В таком игривом настроении я видел ее впервые.

Вместо того чтобы уйти в сторону, чего она, по-видимому, и добивалась, я перефразировал свой вопрос:

— Хорошо, комфортно ли вы себя чувствуете?

Черты ее лица смягчились. Морщинки на лбу и в уголках глаз разгладились, как будто ей только что сделали инъекцию наимоднейшего чудодейственного препарата.

— Сейчас не болят.

— Что вы об этом думаете?

Кельда закрыла глаза. Я видел, как движутся за веками глазные яблоки.

— Обычно в это время суток я испытываю очень сильные боли.

Я кивнул.

— Не думаю, что это имеет какое-то отношение к Джонс.

— Я тоже.

Это было правдой. Я не видел никакой связи.

Через минуту Кельда поднялась, собираясь уходить. За все время она ни словом не упомянула ни о Томе Клуне, ни о нападении на его деда, ни о том, что они вместе проводили время.

Обычно, проводя курс психотерапии, я ничего не знаю о том, что мои пациенты предпочитают скрывать. В ходе лечения я лишь отслеживаю последовательность их мыслей и распознаю природу ассоциаций, произвольно или непроизвольно возникающих с переходом от одной темы к другой. Я могу изобразить процесс их поведения графически, как музыкант изображает течение мелодии с помощью нотных знаков. Но в обычных обстоятельствах я ничего не знаю о том, что они исключают из бесед.

Это означает, что мне ничего не известно о тех важных темах, которые мы не обсуждаем.

В случае с Кельдой Джеймс я благодаря откровениям Тома Клуна и подачкам Сэма Парди получил возможность увидеть ее жизнь в зеркале заднего вида. И в этом узком туннеле я рассмотрел то, мимо чего она в данный момент проезжала.

Я напомнил себе, однако, что зеркало, в которое я заглядываю, держит не сама Кельда, а Том Клун, который, несомненно, направляет его туда, куда ему хочется.

И все же…

Кельда остановилась у двери и повернулась. Взгляд ее уперся в мой живот.