Чтение онлайн

— Позавчера, двадцать седьмого октября, около восемнадцати тридцати.

— Ну так вот, именно в этот день, между тремя и четырьмя часами пополудни, Тудорел Паскару навестил его.

Майор Стелиан не сводит с меня своих острых, пронзительных глаз, желая удостовериться, какое впечатление произвела сообщенная им информация.

— Вот это новость!.. — не скрываю я удивления.

— По моим сведениям, Виски посетил своего двоюродного брата еще и девятнадцатого октября, то есть восемь дней назад.

Я отмечаю про себя несоответствие между тем, что сказала Петронела Ставру, и тем, что рассказал Тудорел Паскару, а этот документ, который мне показал майор Стелиан, позволит мне установить истину.

— А не можете ли вы мне сказать, заходил ли Тудорел Паскару вчера, то есть двадцать восьмого октября, на медицинский факультет университета и не встречался ли он там с некоей студенткой, а именно с Петронелой Ставру?

— С абсолютной точностью — нет, не заходил, — отмечает майор.

«Итак, Петронела Ставру мне солгала, — решаю я, — преднамеренно ввела в заблуждение. Несомненно, что о смерти Кристиана Лукача она узнала от своего любовника, художника Валериана Братеша».

— Что же, спасибо.

Я поднимаюсь, чтобы уйти.

— Погодите-ка, дорогой мой! — Майор неожиданно расхохотался. — Хорош, свое получил, а чем отплатишь?

Нарушаешь святой принцип «ты — мне, я — тебе»! У меня тоже, капитан, есть к тебе просьба.

— Со всей душой, товарищ майор, все, что могу…

— Год назад Тудорел, будь он неладен, находился в весьма близких отношениях с некой Викторией Мокану, ассистентом в онкологической клинике. Так вот, ровно неделю назад он совершенно, по-видимому, неожиданно заехал к ней в клинику. Он провел там около двух часов… кстати, был на приеме у врача. Не думаю, чтобы он был болен. Скорее всего, речь идет о каком-то очередном финте… Будешь с ним говорить, постарайся прощупать, что за этим кроется. Меня интересует в первую очередь причина, по которой он обращался к врачу… Только и всего, капитан.

— Попробую, — обещаю я ему.

Возвратившись к себе, я узнаю от Поварэ, что меня разыскивал прокурор Бериндей и просил непременно ему позвонить.

— И Лили тоже звонила!

И все же для начала я набираю номер прокурора. Он тут же с гордостью сообщает мне:

— Капитан, слово свое я сдержал! Вместе с гражданином Цугуй я произвел осмотр комнаты Лукреции Будеску. В старом чемодане найдена разорванная на мелкие клочки фотография Петронелы Ставру, а также ни более и ни менее как шесть фотографий Кристиана Лукача. В том же чемодане я обнаружил к тому же медицинские справки, помеченные сорок вторым — сорок третьим годом… ну и всякую прочую мелочь, не заслуживающую внимания.

— Стало быть, загадка исчезновения фотографии прояснилась… А магнитофона вы там не обнаружили?

— Зачем этой несчастной женщине магнитофон? — Мой вопрос почему-то рассмешил прокурора. — Да, еще кое-что, чуть было не забыл! Цугуй и его жена знали, что Лукреция Будеску в прошлом болела, но считали, что она полностью излечилась. Все последние годы она вела себя вполне нормально, у нее не было ни одного припадка… Ну а что вы намерены предпринять сейчас?

Я знакомлю его с намеченным планом действий, и он от всего, можно сказать, сердца желает мне удачи. Я гляжу на часы — пожалуй, я еще успею позвонить и своей невесте. Но моим благим намерениям не суждено было сбыться по причине безупречной пунктуальности Тудорела Паскару.

Он вошел с непринужденным — но вполне в пределах вежливости и благовоспитанности — видом. Поздоровавшись, остался в дверях, дожидаясь моего приглашения войти и сесть. Что я и делаю. И вновь я вынужден отметить его элегантность — на нем пиджак из толстой плотной шерсти и брюки из легкой ткани в тон пиджаку. Мы сидим лицом друг к другу, нас разделяет только письменный стол. У Тудорела лицо хорошо выспавшегося и отдохнувшего человека — на нем не обнаружить никаких следов его весьма, судя по моим сведениям, беспорядочной жизни. Даже обязательных в этом случае темных, кругов под глазами — и тех нет.

Изучив неторопливо его лицо, я спрашиваю:

— Ну что, ваш отец успел что-нибудь сделать в отношении похорон?

— Он просил меня сообщить вам, что уже сегодня тело будет перевезено в часовню на кладбище Святой Пятницы, а завтра состоятся похороны.

Я отмечаю про себя, что сам он полностью устранился от этих печальных забот.

— Были какие-нибудь трудности?

— Нелепейшие! Я имею в виду отпевание. Видите ли, самоубийцы не имеют на это права… — Усмехается, будто хочет мне сказать: «Чего только не бывает па этом свете!» — Вы позволите мне закурить?

Я позволяю. Это не запрещено правилами внутреннего распорядка. Он курит «Кент» — ему-то это по карману. Он и мне предлагает сигарету. Поскольку передо мной сидит с точки зрения закона еще ни в чем конкретно не подозреваемый гражданин, я не отказываюсь. Не говоря уж о том, что, откажись я от его сигареты, он тут же бы насторожился, а это мне совершенно ни к чему. Он и Поварэ предлагает сигарету. Тот следует моему примеру. В комнате сразу запахло сладковатым дымком.

— Вы не очень ладили со своим двоюродным братом? Усмешка моего собеседника становится печальной. Он стряхивает пепел в пепельницу, медлит:

— Я прекрасно знаю, что в милиции задают вопросы, так сказать, хозяева. И все же я позволю себе спросить вас: на основании чего вы сделали такой вывод?

Видимо, он понимает, что наша беседа не носит пока официального характера: мы не ведем протокола, даже не потребовали у него документов.

— Очень просто: я не вижу у вас на рукаве или на лацкане пиджака траурной ленты — ни сейчас, ни вчера в ресторане.

— Это верно, — признает мою правоту Виски. Он не отводит взгляда, глаза у него очень симпатичные, умные. — Видите ли, бывает траур напоказ, ханжеский, цель которого убедить окружающих, что ты преисполнен печали. Но ведь есть и другой траур — искренний, который не нуждается в том, чтобы его выставлять на всеобщее обозрение. Я сторонник этого второго случая.

«Наконец-то в нем заговорило модное «свободомыслие», — отмечаю я про себя.

— Вы были близки с вашим двоюродным братом?

— Нет.

— Он был вам несимпатичен?

— Более того, я презирал его.

Неприкрытая прямота ответов Тудорела Паскару вызывает не только у меня, но и у Поварэ чрезвычайный интерес.

— У вас, вероятно, были на это причины? — подчеркиваю я свою готовность понять его.

— Я не разделял ни его взглядов на жизнь, ни того, как он жил сам. Таланта у него было хоть отбавляй, но он, видите ли, желал быть альтруистом, хотя на самом деле был просто-напросто бесконечно сосредоточен на самом себе. Это-то и делало его таким беззащитным. Ведь жизнь — штука суровая, у нее свои законы. И первый же, кто воспользовался этой его беззащитностью, был не кто иной, как маэстро Валериан Братеш, великий, видите ли, художник, любимый учитель!..