Чтение онлайн

Линда, плача, уходит в прекрасный рассвет. Из полумрака комнаты он видит, что солнце уже взошло, кровавый румянец на высоких легких облаках уступает место лазурной дымке, а недавно застеленный газон зеленеет изумрудом там, где свет коснулся его и опалил росу. Шон смотрит вниз на свою вторую дочь, зажимает ее запястье пальцами. Ее дыхание неглубокое, и она реагирует на его присутствие не больше, чем на присутствие других, но пульс сильный и ровный.

Коко белая, как воск, под легким загаром, который она приобрела, несмотря на то что Клэр все лето фанатично мазала близняшек защитным кремом. Ее рот открыт, скорее всего, из-за усилий Джимми, и бледно-розовый язык выглядит сухим, как замша. На клеточном уровне Шон понимает, что Коко больше нет. «Теперь там никого нет», – думает он. Все хихиканья, истерики, объятия, нарушенный сон, разбитые коленки, слезы и улыбки – пустота. Какая глупая, бессмысленная потеря. Он роняет руку Руби обратно на матрас, испытывая отвращение к тому, что она жива. Коко всегда была сильной. Зачем забирать хорошую дочь и оставлять дефектную?

Возвращается Линда, держа сумку Джимми горизонтально на вытянутых руках, будто поднос дворецкого. Джимми бросает сумку на пол, и Шон видит внутри множество рекреационных наркотиков: маленькие пластиковые пакетики, гору блистеров, рецептурные бланки, тканевый контейнер с белым крестом и надписью «ПЕРВАЯ ПОМОЩЬ» на крышке. «Какого черта, – думает Шон, когда Джимми вынимает из сумки контейнер. – Нам сейчас не нужны пластыри, бинты и цинковая мазь. Коко умирает. Моя маленькая девочка умирает».

Внутри контейнера – шприцы, ампулы с какой-то прозрачной жидкостью, иглы размером с карандаш.

– О боже, – говорит Имоджен. – О боже, о боже, о боже. – Ее тон и громкость повышаются с каждым словом.

– Твою мать, кто-нибудь, заткните ее, – бешено огрызается Джимми, и Мария, все еще спокойная, как всегда, но совершенно белая, кладет руку на предплечье Имоджен – твердо, но доброжелательно.

Имоджен зажимает рот руками. Симона, которая проверяла брата последним из всех, выпрямляется и смотрит на них. «Такая спокойная, – думает он, – как ее мачеха. Ее ничто не выбьет из колеи, даже в таком хрупком возрасте».

Джимми готовит шприц.

– Вам лучше отвернуться, – говорит он. – Я попытаюсь запустить ее сердце, но зрелище будет не из приятных.

Шон кивает, но не сводит глаз с рук врача. Имоджен издает легкий стон из-под пальцев, и Джимми свирепо смотрит в ее сторону.

– Я серьезно. Если она не может молчать, вам придется вывести ее отсюда.

Он наполняет шприц из флакона, не спеша щелкает по нему пальцем, чтобы пузырьки поднимались. «Давай, давай, давай», – думает Шон, хотя знает, что запущенное сердце остановится навсегда, если Джимми не сделает все правильно. Но кажется, что это тянется вечность. Секунды тикают в его голове. Ну же. Он ждет, едва дыша, пока Джимми продвигает поршень вверх, пока адреналин не вырывается из конца иглы. «Такое ничтожное количество, – думает он. – Крошечное количество для крошечного тела. О боже».

Джимми переворачивает его дочь на спину, поднимает кулак и погружает иглу в грудную клетку. Все сдерживают дыхание в ожидании сцены, которую тысячу раз видели в кино: труп оживает, выпрямляется и задыхается, глаза выпучены, рот широко открыт.

Ничего.

Коко снова подпрыгивает от силы удара, и ее глаза распахиваются. На секунду его сердце замирает, когда кажется, что это сработало. Но нет. Девочка лежит на спине и смотрит стеклянным взглядом на потолочные перекрытия.

Джимми отваливается назад. Снова закрывает глаза.

– Черт, – произносит он. – Черт, мне жаль.

Молчание.

Шон не понимает, что чувствует. «Я должен плакать, – думает он, – но вместо этого я оцепенел. Все кончено. Все кончено. Моя жизнь, ее жизнь, все наши жизни. Мы никогда не оправимся от этого, никто из нас. Все – мы потеряем все. Опекунство, работу, репутацию, свободу».

Раздается спокойный голос Марии, деловой, как будто она в офисе, планирует какую-то кампанию:

– Нам нужно забрать отсюда детей, пока они не проснулись.

– Я пока не хочу возвращаться, – говорит Руби.

Еще нет четырех, но на устье реки уже легли глубокие сумерки, и в Инстоу по ту сторону воды мерцают огни.

Я соглашаюсь.

– Я вроде как не хочу возвращаться вообще.

– Понимаю.

– Странный этот дом.

– Угу. Атмосфера там не очень, да?

Нос Руби покраснел от холода. После обеда мы отправились в супермаркет в Бидфорде и с тех пор вкушали прелести Эпплдора: ходили по крошечным улочкам, поднимались по Ирша-стрит к спасательной станции и обратно. Вопреки моим ожиданиям, Эпплдор оказался прекрасным. Лабиринт переулков и старинных зданий – рай для контрабандистов с сотней маленьких лодок, привязанных на илистых отмелях. Но почему-то живой. Не застывший в янтаре, как Падстоу. Если бы мы сообразили раньше, то могли бы взять лодку на остров Ланди, но как-то не очень правильно было планировать прогулочные круизы в доме, где все скорбят.

– Девять и шесть десятых процента населения страдают расстройством личности, – говорит она. – Так интересно наблюдать, как эти люди собираются в группы, да?

– Да.

Значит, не только мне это нравится.

– Думаешь, у отца было расстройство?

– Хм. Да, вероятно.

– Нарциссическое?

– И антисоциальное, – говорю я. – Он был немного психопатом, тебе не кажется?

– О, слава богу, – отвечает она. – Я раньше думала, что дело во мне. Забавно, всегда считаешь, что дело в тебе.

– Думаю, это один из способов определить, что у тебя самого нет расстройства личности, так? Но дома Шона всегда были немного странными. Как отели. Он не любил, чтобы в доме чувствовалось, что там кто-то живет. Но почему ты решила, что дело в тебе?

Она шмыгает носом.

– Я не знаю. Может быть, дело в мачехах и отчимах. Они же всегда какие-то не такие, да? Вот почему их так много в сказках.

Я вспоминаю Барни. Он никогда не был с нами «каким-то не таким». Потребовалось некоторое время, чтобы узнать его, но он никогда и не настаивал на немедленном сближении.

– Не знаю. Мой нынешний отчим нормальный.

– Мама говорит, что именно поэтому она так и не вышла замуж. Не хочет, чтобы на меня это навалилось с двух сторон.

Хм, думаю, твоя мама немного приукрашивает правду. Моей потребовалось доброе десятилетие, прежде чем она смогла открыться знакомствам, но, по крайней мере, она честно говорила, почему так происходит. Или Клэр поступила правильно? Не знаю. За это время я услышала о своем отце чертовски много такого, чего лучше бы не слышала. Интересно, это то, что подразумевают люди, говоря о постепенном настраивании детей против своих родителей? В конце концов, яд можно вводить капельно, как мышьяк. Не все же такие быстрые, как цианиды.

– Я не знаю, – говорю я. – Может, такой у отца был вкус на женщин?

Руби косится на меня.

– Какой мачехой была мама?

Этот ребенок – чертов монстр, когда дело доходит до вопросов.

– Честно?

– Да.

– Ну ладно. Довольно дерьмовой, что уж там. Она никогда не производила впечатления, что рада нашему присутствию.

– Понятно, – говорит она грустно.

– Ты сама спросила.

Так, может, дело было в Шоне? У себя дома в Даунсайде Клэр не производила впечатления той холодной особы, которую я знала раньше. Конечно, у нее есть ряд проблем с контролем. Огромных таких. Но никакой холодности. Никакой зажатости, которую я помню по ее браку с моим отцом. В этом вся фишка психопатов, не так ли? Они не всегда крадутся с ножами по темным переулкам. Большинство из них убивают тебя изнутри.