Чтение онлайн

– Помните, что нам все еще нужно редактировать и продвигать наши книги. Покупает нас более крупное издательство или нет, а перед своими авторами мы ответственность несем.

Со своего удачного места я вижу, как Кайла усмехается. В нашем осеннем каталоге никаких поводов для радости нет. К выходу готовится двенадцатая часть серии детективов о ясновидящей владелице чайного магазина и ее кошках-телепатах, история китового промысла в девятнадцатом веке, мемуары внучки какого-то генерала Второй мировой войны и кулинарная книга. «Кулинарная книга! – однажды мрачно бормотала Кайла. – Кто вообще сейчас покупает кулинарные книги?»

– Кайла, ты уведомила все океанариумы о выходе книги про китовый промысел?

– Э-э… а что, океанариумы могут быть против выхода книги? – удивляется Кайла, но Глория уже перевела проницательный взгляд хищных глаз на меня.

– А ты… – Она смотрит на меня так, будто забыла мое имя, хотя и выписывает мне чек каждую неделю. Но я точно знаю, что с памятью у нее все в порядке. Она каждый день заполняет кроссворды в «Таймс» чернильной ручкой и на наших еженедельных встречах с персоналом может по памяти назвать цифры продаж каждой книги, которая когда-либо выходила в «Гейтхаус». Я уже начала подозревать, что что-то не так с моим именем – или со мной – и ей это неприятно.

– Агнес Кори, – произносит она, добавив неодобрения в эти четыре слога. – Мистер Сэдвик хочет тебя видеть. Немедленно.

Встаю из-за стола, опрокинув стопку рукописей, и замечаю, как Кайла с Хэдли обмениваются понимающими взглядами. Так как меня наняли последней и даже испытательный срок еще не закончился, то уволят, без сомнения, первой.

Иду за Глорией по коридору и по лестнице на третий этаж. Издательство занимает все четыре этажа отдельного дома в Вест-Виллидж [217] . Первый этаж целиком, от пола до потолка, заставлен стеллажами с книгами, которые выпустило издательство за свою столетнюю историю. Будущих авторов, их агентов и сотрудников торговых домов угощают чаем в фарфоровых чашечках в зале на втором этаже. На третьем этаже расположены кабинеты издателя, главного редактора и литературного редактора, и стены там оклеены обоями в стиле Уильяма Морриса [218] , а еще там висят фотографии известных авторов. По мере того, как мы спускаемся с чердака, где трудятся ассистенты, запах плесени растворяется в сладковатом, напоминающем кленовый сироп запахе старой бумаги и соленой речной воды [219] .

Значит, у мистера Сэдвика открыто окно.

Глория, должно быть, тоже это чувствует, потому что останавливается на лестничном пролете и принюхивается, а затем достает из рукава кардигана бумажный платочек и промокает нос.

– Ох уж эта влажность, – хрипло замечает она. – От этой чертовой реки. Когда-нибудь она меня доконает. А ты иди, – говорит она, подгоняя меня в сторону кабинета мистера Сэдвика. Сама же потом спускается на первый этаж, в свой кабинет, заваленный таблицами, бухгалтерскими книгами и пробковыми досками, к светящемуся зеленым экрану старенького ноутбука «Хьюлетт Паккард».

Возможно, она просто не хочет слышать, как меня увольняют – думаю я, направляясь по узкому коридору, на стенах которого развешаны фотографии авторов в рамках. Сирил Сэдвик, отец нынешнего издателя, изображен на портрете рядом с литературными гениями – Джоном Чивером, Джоном Апдайком, Джоном Ирвингом [220] . «Коридор Джонов», так называет это место наш литературный редактор Аттикус, хотя здесь также есть портреты Артура Миллера, Сола Беллоу, Гора Видала [221] и даже очень старый и потускневший снимок молодого Сирила Сэдвика с белобородым и очень пьяным Эрнестом Хемингуэем в таверне «Белая лошадь» [222] .

В конце этого длинного коридора мужских портретов есть и один женский. Но это не фотография автора: это обложка книги, оформленная в стиле старомодного готического романа. На ней женщина в летящем белом платье бежит прочь от особняка с башней, высящегося за ней, и единственное окно, которое светится в башне, кажется злобным горящим глазом. Женщина, чьи длинные черные волосы развеваются на ветру, оглядывается через плечо, будто слышит стук копыт и лай гончих псов, отправленных за ней в погоню. Профиль ее лица, частично скрытый волосами, незабываемо прекрасен.

– Ты всегда останавливаешься у нее, – доносится голос из открытой двери позади меня – кабинета литературного редактора.

– Знаю, на обложке не автор, но глядя на эту иллюстрацию, я всегда думаю о Веронике Сент-Клэр и о том, что с ней случилось.

– Ты не так уж и ошибаешься. – Я слышу скрип досок позади и вижу его отражение в закрывающем иллюстрацию стекле. Аттикус прислоняется к косяку двери своего кабинета, засунув руки в карманы брюк. Рукава рубашки закатаны до локтей, за ухом торчит синий карандаш, а на щеке заметно чернильное пятно, будто он писал перьевой ручкой, а не печатал на компьютере. Аттикус Циммерман один из тех хипстеров старой закалки, которые поклоняются атрибутам аналоговой эпохи, даже листая анкеты в «Тиндере» и составляя свои подборки фильмов на тематических сайтах.

«Считает себя самым крутым, – заметила Кайла, когда мы все как-то пошли выпить в таверну „Белая лошадь“, а он отказался, потому что работал над рукописью. – Учился в Принстоне и мнит себя Фрэнсисом Скоттом Фитцджеральдом».

«Она просто злится, потому что как-то они один раз сходили на свидание, и больше он ее не приглашал, – пояснила мне Хэдли, когда Кайла вышла из комнаты. – Я ей сказала, что ей повезло – он тот еще сердцеед, наш Аттикус. Меняет девушек как перчатки, особенно ассистенток здесь – так что будь осторожна».

– Не так и ошибаюсь? – переспрашиваю я, думая о том, что из всего, что говорил мне Аттикус за время моей работы здесь, эта фраза ближе всего была по смыслу к «ты права». Возможно, все дело в том, что он редактор и привык исправлять ошибки – и поэтому не может перестать и в реальности исправлять людей.

– У этой обложки своя история. Когда Кертис Сэдвик нашел Веронику Сент-Клэр, он поехал к ней домой, в долину Гудзона, и оставался там, пока она не закончила рукопись. Потом он нанял местного художника, и тот нарисовал на обложке ее дом, а портрет девушки срисовал с нее самой… – Он наклоняется мне через плечо, всматриваясь в иллюстрацию в раме. Я ощущаю запах его старомодного лосьона после бритья и карандашной стружки. – Видишь, как повернуто ее лицо? Это чтобы скрыть шрамы от пожара. Они рисковали, выбрав в качестве обложки такой ретростиль. Кто знал, что безвкусный готический романчик все еще мог стать бестселлером в девяностые – или ты из тех девушек, кто считает его шедевром?

– Не знаю, шедевр это или нет, – осторожно подбираю слова я, – но поклонникам он нравится, и… – я стараюсь придумать какой-то умный аргумент. – И все те подростки, которые выросли, читая «Цветы на чердаке» [223] , книгу оценили, ее стали сравнивать с «Джейн Эйр» и «Ребеккой». Она познакомила с готическим романом целое новое поколение девочек!

– Ха! – Отрывистый односложный звук, так он обычно смеется. – Помню этих девчонок в старшей школе. Они называли себя «девушками из Ненастного Перевала» и делали татуировки в виде фиалок.

– С твоих слов звучит как культ, – замечаю я. – Эти девочки уже выросли и передали его дочерям.

Я уже жалею о своем признании, что вообще читала «Секрет Ненастного Перевала», но потом он произносит:

– Я как-то в восьмом классе стащил книгу у сестры и прочитал за одну ночь. Думал, там будет что-то более сексуальное…

Он опускает голову и смеется, волосы падают ему на лоб. Поворачиваясь, я вижу, что он покраснел. В коридоре вдруг становится слишком жарко, и пространство будто сужается еще больше. Я смотрю на закрытую дверь в конце коридора.