Чтение онлайн

Вид один, повестки разные.

Репортер – не могу разглядеть, мужчина или женщина – сидит в синем «приусе», припаркованном на противоположной стороне улицы. Ребенком, выглядывая из окна мотеля на Голубом хребте, я научилась распознавать язык тела профи.

Трое – это ведь немного? Я подавляю приступ паники.

Вернувшись на кухню, запихиваю в рот затхлые хлопья «Чириос», запивая их молоком, и записываю еще один пункт в список дел.

Кто может знать, жив ли Челнок?

Затем подчеркиваю первый вопрос, написанный вчера вечером.

Откуда могла мама что-то знать насчет Лиззи Соломон? И где она это спрятала?

Снаружи собирается все больше ворон.

Если Лиззи зарыта в мамином компьютере, то копать придется глубоко. Я разглядываю 221 кусок пазла, разложенный на поле красных маков. Папки, ярлыки, документы, PDF-файлы заполонили рабочий стол. Есть сотня утилитарных причин, по которым мне следует разобраться с ее рабочим столом, прежде чем я вернусь в пустыню. Сегодняшняя к ним не относится.

Я перевожу дыхание. На этом экране непросто сосредоточиться и без криков протестующих на заднем плане. Я ждала демонстрантов каждый день, с тех пор как услышала слова Буббы Ганза обо мне в прямом эфире, и теперь такое ощущение, будто мои ожидания заставили вылезти их из постели. Гомон на лужайке лишь отчасти заглушается в мамином кабинетике в задней части дома, и я слишком нервничаю, чтобы, как обычно, долго и нудно возиться с шумоподавляющими наушниками, полностью отгораживаясь от мира.

Куда подевались копы? Кто защитит меня от тридцати двух человек, которые сейчас размахивают плакатами перед моим домом, а их лица перекошены злобой на меня, маленькую девочку-очкарика, которая просто хотела быть такой, как все? Которая еле-еле сдала тесты по естествознанию в начальной школе ради того, чтобы вписаться в коллектив.

Часть меня хочет выйти на улицу и попытаться найти с ними общий язык. Объяснить, что я ботаник, чьи желания, загаданные на падучие звезды, тоже не сбылись. Что Бубба Ганз и фрики из социальных сетей, помешанные на теориях заговора, обращают нашу боль в золото, создавая новую аристократию.

Но на лужайке перед моим домом бушует ярость. Люди скандируют. Это обостряет мое посттравматическое расстройство, возвращает меня в прошлое, к девочке, которая сидит в гостиничном номере в Вирджинии и надеется, что массовая истерия не захлестнет ее.

Крики снаружи – словно пули, решетящие стены.

Руки прочь от Лиззи!

Не трожь Техас!

Гори в аду, Нобель-шнобель!

Неуклюже, зато эффективно. Даже умно.

Есть шансы, что кто-то из них сегодня, или завтра, или через двадцать лет взорвется, когда в «Тако Белл» ему принесут не тот заказ – диетическую колу вместо обычной. Я не желаю быть сегодняшней диетической колой.

Я двигаю курсором, но мамин компьютер – настоящий динозавр. Каждый раз он мучительно долго выходит из комы, и каждый раз я боюсь, что больше он не воскреснет. Со времени приезда домой я только однажды входила в систему – искала документы для оформления завещания.

За четыре дня до маминой смерти Бридж сказала, что нам надо расколотить этот мусорный бак молотком.

Бридж считала маму цифровым скопидомом, я же привыкла думать о ней как о цифровом бурундуке, который прячет орехи в лесу паранойи, и этот способ организации информации мне был понятен. Ибо так устроен открытый космос.

Папки внутри папок внутри папок, большинство без названия.

Я начинаю с четырех, расположенных по углам экрана.

Для мамы углы всегда были важны. Она не просто расставляла крестики по углам своих писем. Во всех углах комнаты она развешивала веточки шалфея, похожего на омелу.

Над кухонной раковиной она повесила любимый отрывок из Библии – Откровение Иезекииля о четырех ангелах, стоящих на четырех концах земли [66] .

А папки в четырех углах экрана озаглавила по именам звезд из созвездия Ориона: Ригель, Бетельгейзе, Саиф, Беллатрикс.

В Ригеле я нахожу сомнительные налоговые формы, в Бетельгейзе – фотографии моего племянника Уилла, в Саифе – астрологические карты клиентов, датированные еще до нашего переезда в Техас.

В то время Лиззи была еще неоплодотворенной яйцеклеткой, даже не вероятностью.

Разочарованная, я отправляю этот мусор в корзину, за исключением фотографий племянника. Заменяю универсальные красные маки лицом Уилла.

И теперь всякий раз, уничтожая очередной файл, я открываю умные глаза его матери, детскую веснушку – наследие отца, – которая исчезнет со временем, след от столкновения с тротуаром, шрамик, который когда-нибудь поцелует влюбленная девушка.

С каждым уничтоженным мною ярлыком славное детское личико будет проступать все яснее. Это станет моей наградой за терпение и мотивацией никогда больше не открывать дверь Майку.

Я перемещаю курсор в нижний угол, на Беллатрикс. Воительница в греческой мифологии.

Исследовать мамин компьютер – все равно что разматывать слои пахлавы. Вероятность успеха на раннем этапе крайне невелика.

Я кликаю, и файл открывается.

В жизни, как и в науке, иногда просто везет.

Я почти забываю о шуме за окнами. Я просматриваю дневник клиентских звонков за прошедшие полтора года – время, за которое опухоль в мозгу моей матери выросла из стручка фасоли в маленького монстра с любопытными щупальцами.

Мама утверждала, что стала куда проницательней, когда начала забывать, терять сознание и сражаться с помутнением зрения. Может быть, так и было. Во всяком случае, ее клиенты в это верили. Она клялась, что ни один не бросил ее, когда она свела все общение к телефонным звонкам.

FaceTime, Zoom, электронная почта, текстовые сообщения – она отказывалась их использовать, ибо, по ее словам, они отвлекали духов. Я же думаю, что ее сведенные судорогой пальцы и мозг просто не справлялись.